Главная городская газета

Вещи говорят

Свежие материалы Культура

Нестареющая Золушка

История балетных интерпретаций сюжета «Золушки» по известной сказке Шарля Перро богата событиями, именами хореографов, композиторов, исполнителей ведущих партий.

Читать полностью

Меломанов ждал завод

Новый сезон в Мариинке начался музыкой машин.

Читать полностью

Неделя ювелирной моды пройдёт в Музее связи

21-24 сентября 2017 года Музей связи примет неделю ювелирной моды «Сокровища Петербурга», которая объединит почти 250 российских и зарубежных компаний. Читать полностью

Выставка «Блокадный рисунок»

Облик и реалии осаждённого Ленинграда в работах С. П. Светлицкого Читать полностью

Ты записался в плакатисты?

Первую в постсоветское время выставку графической агитации «Плакат эпохи революции» Русский музей открыл в залах Мраморного дворца.

Читать полностью

Чепчик со звездой

В Мраморном дворце прошел... прием в пионеры.

Читать полностью
Реклама
Вещи говорят | Иллюстрация автора

Иллюстрация автора

Ирина БИРУЛЯ известная петербургская художница, театральный сценограф, главный художник театра «Балтийский дом». Множество спектаклей в ее оформлении шли и идут в театрах не только Петербурга, но и в других городах страны. А еще Ирина Бируля пишет рассказы и сама их иллюстрирует.

Хлеб

Бабушка моя до самых последних дней по-особому — с почтением и невыразимой нежностью — относилась к хлебу: на нашем столе он всегда был главным, был ХЛЕБОМ. Бабушка не просто бросала его на тарелку, а сначала раскладывала льняную салфетку, вышитую ее руками, а уже потом бережно опускала на ткань хлебные ломтики...

А иногда она гладила шершавый хлебный бок, приговаривая: «Какой он сегодня духовитый!». И это означало, что он распространяет вокруг особенно вкусный хлебный дух.

Первый раз я писала натюрморт с хлебом в 1957 году — мой первый год в СХШ (средней художественной школе), и оказался он прощальным: хлеб так же лежал на салфетке, даже нож был такой же, как у бабушки, но... закончилась школьная четверть, разобрали натюрморт, и ушла из жизни бабушка...

Потом было еще много «хлебных» натюрмортов: хлеб на доске, хлеб утренний, хлеб ночью... И почему-то всегда хотелось продлить время работы, выявлялись какие-то мелкие трещинки, патина муки, крошки, щербинки на ноже, подсохшая корочка, растрескавшаяся доска. Эти драгоценные подробности постепенно складывались в образ чего-то очень постоянного и непреходящего, словно касаешься Вечности.

А еще у моей чудесной бабушки была странная вещь, которая очень пугала меня маленькую. Называлась она весьма прозаично и даже как-то уютно: «хлеборезка». Но в детстве она представлялась мне маленькой гильотиной, срубившей множество голов несчастным куклам. И подтверждением этому служила кроваво-красная полоска (я тогда еще не слышала слова «ржавчина») по краю ножа, который ласково откусывал по кусочку хлеба к обеду. Этот нож был весь в зазубринах, которые, казалось мне, не могли появиться, если бы он резал только хлебную мякоть... Этот страшный нож был установлен в невысоком деревянном корытце, о дно которого он громко стучал, отрезая очередной ломтик...

Бабушка, как и я, не любила хлеборезку, но по совсем другой причине — она говорила странные слова, которые я по-настоящему поняла гораздо позже: «Хлеб — Жизнь, его нельзя убивать ножом. Возьми краюшку в руки, отломи кусочек, который хочешь съесть, а все крошечки собери и сохрани».

Бабушка моя в ленинградской коммуналке на Васильевском острове чудом пережила блокаду...

Эпитафия Зингеру

Маленькими себя помните? Такими маленькими, что ножки стола кажутся соборными колоннами. И звуки, входящие в новорожденный мозг, откладываются в памяти на всю жизнь, особенно если этот звук бесконечно повторяется.

Все мое детство прошло под стрекотание швейной машинки. С этим звуком я засыпала и просыпалась: бабушка вышивала, а мама создавала замечательные авторские пальто.

Машинка эта казалась мне чудом из другого мира, она была огромной, прекрасной и... живой! Непонятное слово «ZINGER» сверкало на ее выпуклом боку в окружении перламутровых бусинок, которые были вставлены в медные чашечки, украшенные удивительным растительным орнаментом. Теперь-то я знаю, что именно это называется «ар-деко». А тогда мне было просто приятно гладить выпуклые цветочки на черных боках, крутить огромное блестящее колесо и наблюдать завороженно, как странной формы игла опускается и поднимается, пробивая податливую ткань.

После войны моя мама не рассталась с бабушкиной машинкой, и по-прежнему «машинкино» стрекотание не утихало в нашем доме. Но кроме памяти о бабушке, маме, детстве в коммуналке на Васильевском эта машинка для меня — олицетворение прекрасной эпохи модерна, когда любой предмет быта выявлял высокую культуру изготовления вещей. Это было время, когда каждая поварешка, тарелка, вилка хотели выделиться и не было еще в ходу страшных слов «общепит», «фабрика-кухня»...

А потом я узнала, что ставший таким родным и знакомым Дом книги был домом компании Зингера, о чем теперь свидетельствует возвращенная надпись на фасаде.

И «Эпитафия Зингеру» вовсе не печальное название! Это моя память и благодарность ему за дивные детские открытия и волшебные сны под стрекотание его прекрасного детища.

Чаепитие в мастерской

В семидесятых годах я работала сценографом в огромном и каком-то неприкаянном Театре им. Ленинского комсомола. Реквизит, скапливающийся десятилетиями, уже не укладывался на полках, и многое просто выбрасывалось. Постепенно во дворе театра образовалась свалка из старых металлических кроватей, кособоких уличных фонарей и прочей уже ненужной театральной утвари.

Однажды, проходя мимо всего этого разнообразия, я споткнулась о сломанный абажур. Он был непропорционально велик, но на сцене смотрелся очень органично. Чем-то этот потрепанный абажур тронул мое сердце: похожий когда-то уютно висел над столом моей бабушки, только он был поменьше и, кажется, не такой выцветший, хотя... в детстве все краски ярче и небо выше.

Я принесла абажур в свою мастерскую и почти безнадежно пыталась реанимировать раздавленный чьими-то безразличными колесами каркас, связывала полосками бинта разъезжающиеся проволочки, зашивала оранжевый шелк, расползающийся от каждого прикосновения моей неумелой иглы.

И вот — награда! На восьмом этаже невзрачного старого дома возник оазис счастья — так тепло, уютно, так бесконечно спокойно было пить чай под этим солнечным чудом. Время остановилось: не было ни прошлого, ни будущего — только здесь и сейчас.

И была молодость, и была любовь...

Сегодня, понимая, как коротка жизнь, с такой благодарностью вспоминается каждая драгоценная секундочка тех дней и то ускользающее светлое ощущение собственной принадлежности к огромному миру, частичкой которого мне посчастливилось быть.

Потом, спустя десятилетия, меня часто спрашивали: «Ну почему, почему ты тогда не уехала? Ведь все же уезжали!..». Наверное, потому, что гирями пудовыми держали меня здесь, в Ленинграде — Петербурге, такие вот волшебные стеклышки воспоминаний юности.

И куда же я от них?..

И как же я без них?..

Папины ботинки

11 марта 1941 года конгрессом Соединенных Штатов Америки была принята программа, вошедшая в историю под названием Lend Lease Act, по которой с 1941 по 1945 годы в СССР было поставлено 7172 бронетранспортера, 375 833 грузовика, 51 503 джипа «Виллис», 3633 бомбардировщика, 8218 зениток, 12 755 танков, 1,5 млн километров телефонного кабеля, а также 15 миллионов пар солдатских ботинок, которые были сделаны из буйволовой кожи, чем выгодно отличались от отечественных — они лучше держали тепло.

В связи с этими космическими цифрами невольно возникает вопрос: сколько же буйволов пришлось забить?.. Думаю, что из мяса этих животных практичные американцы изготавливали и мясные консервы, которые посылали в Советский Союз по тому же ленд-лизу. У нас они назывались «Американская тушенка».

Одна пара таких ботинок досталась моему отцу Михаилу Эльевичу Монастырскому, защищавшему наше ленинградское небо в составе 14-й воздушной армии, где работала чертежницей и моя мама. Они познакомились, и в 1944 году родилась я.

Когда война закончилась, отец вернулся домой. Много его военных вещей мы раздали родным и знакомым — отец расстался с шинелью, гимнастеркой, полевым планшетом, но... не с ботинками. Они оказались не просто памятью о войне. Как-то папа сказал: «Если бы у меня не было этих ботинок, у меня не было бы ног». И ботинки, которые даже на ощупь казались теплыми, остались в нашей семье. Со временем они перекочевали на антресоли.

Однажды во время уборки ботинки выплыли из забвения, и я решила увековечить их. Попав из реальности на холст, они теперь выходят из рамы памятью об отце.

Но их биография на этом не заканчивается: на одной из выставок рядом с натюрмортами я представила прототипы своих персонажей, среди которых были и папины ботинки. На выставку заглянула очень старая женщина, все осмотрев, она ушла, но через некоторое время вернулась с металлической баночкой из-под той самой «Американской тушенки» и рассказала, как холодной зимой 1942 года она тащила санки с трупом своей родственницы и, обессилев, упала сама. Солдатик, случайно оказавшийся рядом, достал из вещмешка эту баночку и протянул ей. Женщина выжила, а сейчас, предчувствуя близкий конец и понимая, что эта бережно хранимая банка, спасшая ей жизнь, окажется на помойке, она с облегчением нашла ей новый дом — по соседству с ботинками моего отца…

Эту и другие статьи вы можете обсудить и прокомментировать в наших группах ВКонтакте и Facebook