Юрист и гражданин. Памяти профессора юрфака СПбГУ Юрия Кирилловича Толстого
Сегодняшняя наша статья посвящена одному человеку — недавно ушедшему из жизни профессору юрфака СПбГУ Юрию Кирилловичу Толстому. Заслуг его перед отечественным правом не счесть. Автор более 200 научных трудов, включая 10 монографий. Заслуженный деятель науки Российской Федерации, академик РАН, лауреат всех возможных юридических премий, научный руководитель бесчисленного количества кандидатских и докторских диссертаций. Блестящий лектор, любимец многих поколений выпускников юрфака. Полный кавалер ордена «За заслуги перед Отечеством». Для всех, кто его знал, однако, это был не только великий, увенчанный всеми возможными регалиями (к которым, кстати, сам он относился спокойно) педагог и ученый, но прежде всего настоящий русский интеллигент в высшем понимании этого слова. О таких людях говорят: ушла эпоха. Да, титаны науки уходят. Но память о них остается в их трудах и в сердцах тех, кому выпало счастье оказаться в их орбите.
ФОТО Дмитрия СОКОЛОВА
По нашей обычной житейской логике, карьера такого человека в советское время никак не могла состояться. Происхождение — из дворян, за спиной — «шлейф» из репрессированных родственников. Круглый сирота, нищий, нигде никаких выгодных знакомств и блата. К тому же — гордый, везде гнет свою линию, ни перед кем не клонит спины. Отказывается даже — о ужас! — от предложения вступить в партию. Не хочет, как признается сам, терять независимость. И тем, казалось, бы, ставит крест на возможной карьере.
Но — блеск ума перевешивает все. Конечно, дело идет не так быстро, как могло бы, будь он посговорчивее. Он наживает врагов, в том числе и весьма могущественных. Но, несмотря на многочисленные «палки в колеса», неуклонно движется вперед. Защиты кандидатской, потом докторской проходят «на ура». Его труды становятся классикой юридической науки, по его учебникам учится одно поколение юристов за другим. Он пестует таланты и борется с халтурщиками, карьеристами, псевдоучеными. Принципиален со студентами — но они, в том числе и те, кто сегодня находится на вершине власти, вспоминают это с благодарностью. На защитах лютует, но все знают: если Толстой сказал «да», значит, в качестве работы можно не сомневаться. В родном Университете — никаких должностей, просто профессор. Даже завкафедрой не стал. Но — членкор, потом академик, один из ведущих цивилистов России.
В 2011 году я пригласил его к нам в редакцию поговорить о проблемах отечественного законодательства. Беседа получилась интереснейшей. Юрий Кириллович был едок, точен и безжалостен в оценках. Текст обещал быть «бомбой». Но… Толстой тормознул его в самый последний момент: «Так нельзя, надо кое‑что подправить, смягчить». Сначала ему было некогда, потом он болел, потом были отпуска, потом что‑то еще… Мы иногда случайно встречались на разных юридических мероприятиях, и всякий раз он смущенно разводил руками: мол, помню, но время уже ушло, сегодня надо писать по‑другому и про другое.
Впрочем, за юридическими публикациями нашей газеты он следил и относился к ней с большим уважением. А при очередной встрече пригласил автора этих строк к себе домой в гости. За несколько дней до этого там побывал его бывший ученик, ныне глава государства, который вручил ему орден «За заслуги перед Отечеством» I степени. Самого ордена, правда, увидеть не удалось — Толстой тут же сдал его на хранение. Зато удалось испытать редкое счастье — увидеть патриарха отечественного права в неформальной обстановке. Хлебосольный хозяин, блестящий собеседник, остроумец, балагур… Признаюсь, все три часа общения я держал включенным диктофон, ибо четко понимал: каждое слово этого человека когда‑то станет историей. Сегодня, когда мой собеседник, едва отметив 98‑й день рождения, ушел из жизни, я включил эту запись. Разумеется, не все, что было сказано тогда за гостеприимным столом, может быть опубликовано. Но избранные фрагменты беседы позволяют хотя бы в какой‑то мере ощутить обаяние и масштаб этой личности. Отхожу в сторону. Говорит Толстой.
Вообще все Толстые — так или иначе родственники. В нашем роду были екатерининский флотоводец, победитель Чесменского боя адмирал Спиридов и знаменитый актер Александринского театра Юрьев. Помимо русской в моих жилах течет немецкая, французская, армянская и татарская кровь. Мой прадед по линии матери — армянин Санджанов, генерал-артиллерист русской армии, один из участников Русско-турецкой войны. Моя бабушка знала пять языков, окончила университет в Лозанне и половину пансиона, который ей посылал отец, отдавала на нужды русских политэмигрантов. Я ей говорил: «Вы понимаете, что на самом деле подпитывали революцию?». Она разводила руками: «Юрик, но мы же не знали, что все это так получится!».
Моя мать умерла в возрасте 26 лет от туберкулеза. Я остался полуторагодовалым без матери. А когда мне не было еще пяти лет, мой отец покончил с собой. Он работал в Магнитогорске, на металлургическом комбинате, и его затравили за то, что он не выдвигает кадры из рабочей среды. А тогда это было равносильно смертному приговору. Я смутно помню, как он приезжал к нам из Магнитогорска. Он был влюблен в этот комбинат, прямо жил им…
Меня воспитала женщина-смолянка Елизавета Александровна Глинкова. Она была из обедневших дворян и по окончании Смольного института отправилась служить гувернанткой в имение помещиков Лошаковых Старицкого уезда Тверской губернии. У них было четверо детей — Нил, Николай, Ольга и Варвара. Когда дети подросли, она перешла в семью моего прадеда Введенского. Там воспитывала моего отца Кирилла и моих двух теток. Татьяна умерла в 1943 году в блокаду. Анастасия эмигрировала и умерла в возрасте около 90 лет в Бельгии. Жила там на грани нищеты, но сохранила свою фамилию и везде представлялась графиней Толстой.
Я ведь не был блокадником, меня эвакуировали 6 июля 1941 года. А Елизавета Александровна осталась здесь, в Ленинграде. У меня хранится масса ее блокадных писем. Она была поразительным человеком — умудрялась в сентябре 1941 года с оказией посылать мне посылки из Ленинграда. Я жил тогда в Ярославской области, в селе Белогостицы. А потом наш интернат переехал на Урал. Туда приехала бабушка одной из наших девочек, дочки известного ленинградского адвоката. Она привезла мне копию предсмертного письма Елизаветы Александровны, написанного за несколько дней до ее кончины в начале февраля 1942 года. Подлинник передать боялись, чтобы он не затерялся. И он действительно погиб в блокаду. Елизавета Александровна звала меня Люсик, а я ее ребенком звал Татляша.
И вот что она пишет: «Это, конечно, мое предсмертное письмо — чудо только может свести нас! Ищу слов, чтобы вложить в них всю силу моей глубокой любви к тебе, и не нахожу, но ты поймешь! Я даже не знаю, через кого и от кого ты его получишь, — это город смерти — все умирают, всех оставляют силы. Не можем видеться с бабушкой, с тетей Ирой, с которой мы горячо, горячо помирились и простили, и поняли друг друга. (Эти две бездетные и незамужние женщины никак не могли поделить меня между собой.) Придется тебе жить среди других людей, у тебя чудная голова и сердце, и, имея это, везде будет хорошо. Борись, крепись, бодрись! Будь хорош, и с тобой будут хороши, и проживешь еще лучше многих. Только анналы расскажут тебе наши ужасы. Мы не проживем! Не забывай, всю себя отдала тебе без остатка, больше любить не могла, любила, как своего ребенка. Крепко, крепко целую вас. Твоя Татля. 4 февраля 1942 года».
Елизавета Александровна похоронена на Волковом кладбище — могилу отрыли за буханку хлеба, но потом она затерялась. Кстати, могила моей матери на Смоленском кладбище тоже была уничтожена вандалами. Мама была православная, но похоронена на лютеранской площадке. Ей, видимо, мстили за немцев, которые лежали рядом.
* * *
Я же окончил школу с золотой медалью. Дело было в Минусинске Красноярского края. Прекрасно шел по математике. Преподавал ее нам немецкий еврей, который бежал от нацизма. Он говорил, что мое место — только на математическом факультете Московского университета. А когда я потом написал ему, что поступил на юрфак, он мне ответил, что я его предал. А свою золотую медаль мне потом пришлось продать, чтобы купить роскошный по тем временам костюм-тройку для выступления на первой в своей жизни студенческой научной конференции.
До сих пор очень жалею, что не последовал совету того еврея. Как я мог поступать на юридический факультет, когда знал определение диктатуры пролетариата: это есть «не ограниченное законом и опирающееся на насилие господство пролетариата над буржуазией, пользующееся сочувствием и поддержкой трудящихся эксплуатируемых масс». Как я мог?!
* * *
Первую мою любовь звали Таня. Ей было 18 лет, а мне — 25. Но мы не поженились. У меня открылся туберкулез. Каждую неделю мне в легкое поддували воздух. Называется это «лечебный пневмоторакс». Боль страшная! И я не считал возможным обременять Таню. Может быть, сказалось отсутствие мужского воспитания, не знаю. Все очень сложно…
Женился я поздно, в 48 лет. Не было времени — занимался наукой. Жизнь мою обеспечивала моя домоправительница бывшая тверская помещица Варвара Федоровна Лошакова. Ее когда‑то воспитывала тетя Татля, а теперь она воспитывала меня. Ко мне часто приходили приятели, играли в преферанс. У нас был шведский стол, нам Варвара Федоровна все готовила, а сама уходила. Причем интересно, что здесь решались все мои дела. Многие из тех, кто у меня бывал, входили в состав парткома и других руководящих структур. Они были окольцованы женами, никого к себе не могли пригласить. А здесь им был глоток свежего воздуха…
Жена моя Виктория Петровна на 12 лет меня моложе, она преподаватель музыки. Познакомились мы с ней в Филармонии, на концерте Черны-Стефаньской — была такая известная пианистка, исполнительница Шопена. У меня был билет в партер, но я опоздал. Поднялся на хоры, там мы и встретились. Потом мы нашего сына назвали Святославом в честь пианиста Рихтера. Но больше я любил Владимира Софроницкого. Он потрясающе в Малом зале исполнял Шумана. А из скрипачей любимый — Исаак Стерн. Представьте себе, выходит такой обрюзгший, в каком‑то незамысловатом лапсердаке, но только прикасается к скрипке, все пропадает — и живот, и этот лапсердак… Лучшего исполнения я не слышал!
* * *
А это — книга моих воспоминаний «Из пережитого», восьмое издание. Я вам ее подпишу. Знаете, какой у нее тираж? 150 экземпляров. А раньше я издавал книги тиражами десятки и сотни тысяч. Здесь огромное количество новых стихов. Много наблюдений. Я ни перед кем никогда не стелился и не собираюсь. Здесь у меня есть «вместо предисловия», а потом еще постскриптум. Постскриптум заканчивается так: «Отвечая на вопрос, какой из родительских советов для него является главным, Путин назвал завет отца: не надо врать. Хорошо, чтобы этот завет соблюдали и другие представители власти на всех уровнях».
Упоминаю здесь и статью обо мне в «Санкт-Петербургских ведомостях» от 26 сентября 2017 года под названием «Беспартийный цивилист». Вот что вы тогда писали: «На излете советской власти его, уже крупного ученого-цивилиста, известного к тому же своими независимыми взглядами, пригласили участвовать в работе Комитета конституционного надзора. Еще тогда он как юрист бил тревогу: приоритет российских законов над союзными — путь к развалу страны. Осудил и путч, но еще больше — действия команды Ельцина, ведшие страну к катастрофе. Призывал к диктатуре права, критиковал предстоящие экономические реформы, которые явно давали дорогу криминалу. Если бы власть тогда прислушалась к нему, мы жили бы сегодня в другой стране». Этой же позиции придерживаюсь и сейчас.
* * *
Да, ни в какой партии я никогда не состоял. Отказывался, так как каждое такое предложение сопровождалось посулами продвижения по служебной лестнице. А это было противно. При этом я был замредактора, а фактически редактором журнала «Правоведение» и писал все передовые статьи, посвященные пленумам и съездам. А в Комитете конституционного надзора был единственным беспартийным. Там тогда работали совершенно блестящие юристы, имена которых до тех пор мне были совершенно не известны. А какие они рассказывали антисоветские анекдоты! Я таких никогда не слышал. Но они меня успокаивали: «Нам можно». А я им на это отвечал: «Но если вам можно эти анекдоты рассказывать, это не значит, что мне можно их слушать».
В обществе, конечно, тогда уже происходили перемены. Весь самиздат я в основном получал от своих студентов, которые работали в КГБ. Они привозили его ко мне поздно вечером после работы, а утром забирали.
Комитет проработал недолго — около полутора лет. В конце 1991‑го ему ввиду распада общесоюзных структур пришлось заявить о самороспуске. Мы, однако, успели сделать очень много по расчистке нашего законодательства от норм, не соответствующих Конституции. Комитет также высказал свое однозначно негативное отношение к ГКЧП. Дал оценку и решению о прекращении существования Союза ССР, принятому в Беловежской Пуще. Оно могло рассматриваться лишь как политическая оценка сложившейся ситуации, но юридической силы не имело.
Меня потом упрекали — почему я в знак протеста против ГКЧП не подал в отставку. Но я считал, что не правы ни те ни другие. И не потому, что я идеализировал КПСС. Я ведь из‑за РСДРП — ВКП(б) — КПСС потерял весь свой род. Если бы я показал вам досье моих дедов и прадедов — это были люди, которые все заработали своим трудом. Будучи студентами, они кормились уроками, у них больше ничего не было. А сколько им пришлось пережить! Двоюродный брат моей матери Юрий Брусилов, родственник известного генерала, был расстрелян матросами-анархистами за то, что сохранил верность государю… Да что говорить — почитайте мою книжку, там все написано.
* * *
Я прямо скажу — совершенно не стремлюсь к какой‑то рекламе. Когда человеку 92‑й год, счет идет не на годы, а на месяцы. Недавно ушел из жизни мой друг и ученик Валерий Мусин. У нас с ним были сложные отношения, но когда прочитал его интервью «Санкт-Петербургским ведомостям» (опубликовано 24 марта 2015 г. под названием «Право под гнетом политики». — М. Р.), я ему сказал: «Валерий, будут выборы в академию — я вас поддержу». Но вот не успел… А за то интервью я вам очень благодарен, я храню его, и Валерий тогда очень был доволен. Чуть не расплакался тогда у меня на груди. Я считаю, что это лучшее, что он оставил после себя и как юрист, и как гражданин.
Там, напомню, он заявил: «Никакие нормы международного права не заставят нас действовать вопреки нашему публичному порядку». И через три с лишним месяца эту позицию в развернутом виде подтвердил Конституционный суд! Посетовал Мусин и о том, что дела, которые Россия ведет в зарубежных судах, почему‑то обеспечивают иностранные юристы. «Зачем же мы выращиваем своих, если они не в состоянии отстаивать наши интересы?» — недоумевал он. Кажется, это было последнее, что я от него услышал.
Увы, эти слова Юрий Кириллович говорил мне уже почти на пороге. При расставании пообещал, что этот визит не будет последним. Но за минувшие годы мы так больше и не увиделись. Я знал, что он очень болен, и не решался беспокоить. В очередной раз перелистываю подаренную мне книгу. С ее страниц встает человек трепетный, глубоко ранимый, бесконечно любящий и чтящий своих родных, так и оставшийся в душе маленьким мальчиком, которого злая судьба бросила в огромный, безжалостный мир. А в другой своей ипостаси — боец с железной волей, бесстрашный рыцарь права, борющийся за справедливость, не считаясь ни с какими авторитетами.
ВСПОМИНАЮТ УЧЕНИКИ И КОЛЛЕГИ
Он был талантливым рассказчиком
А. О. Рыбалов, к. ю. н., доцент кафедры гражданского права СПбГУ, начальник управления конституционных основ частного права Конституционного суда РФ
Когда я только стал студентом юрфака, то есть почти тридцать лет назад, Юрий Кириллович уже был легендой. И не было пределов моей радости, когда моя статья была включена в сборник к 75‑летию Юрия Кирилловича. Именно написанное Юрием Кирилловичем — кажется, это был отрывок из учебника про права на жилое помещение — повлияло на мое студенческое решение заниматься вещным правом. Юрий Кириллович запомнится мне прежде всего дотошностью, с которой он работал с нашими текстами — текстами аспирантов, соискателей и всех тех, кого еще называли «молодыми учеными». Наверное, тогда мы не испытывали особой радости от этих замечаний, но со временем имели возможность убедиться в их уместности и полезности. Думаю, все мы храним наши черновики, густо покрытые его рукописными заметками. Юрий Кириллович был для нас и живым мостом в прошлое российской цивилистики. Он был талантливым рассказчиком, и мы всегда с восторгом слушали его многочисленные истории о мэтрах отечественного частного права. Будем пересказывать их новым слушателям.
Философ цивилистики
А. К. Губаева, к. ю. н., доцент кафедры гражданского права СПбГУ
Юрий Кириллович Толстой — для тех, кто его знал и общался с ним, это вершина горы, основанием которой являются история и достижения кафедры гражданского права СПбГУ (ЛГУ). Его книги и статьи не теряют своего научного значения, а вышедшие из‑под его пера главы в кафедральных учебниках по гражданскому праву отличаются оригинальным стилем изложения, который ни с каким другим не спутаешь. Он часто поражал знанием исторических нюансов научных дискуссий, которые сильно влияли на развитие советской и российской цивилистики. На кафедре трудились видные цивилисты, и в сложных взаимоотношениях талантливых людей, занятых преподаванием и научными исследованиями, не всегда все шло гладко. Юрий Кириллович оставался честным, преданным науке ученым, философом цивилистики в высоком смысле этого слова.
Он умел писать красивые стихи в классическом стиле, был тонким ценителем поэзии. Помню, как он читал стихи Маяковского на одной из встреч наших коллег на кафедре.
Он любил и ценил свою семью. Меня поразила наша встреча в аэропорту «Пулково». Вначале я услышала его голос, затем заметила в зале его самого с дамами. Мы разговорились, оказалось, он лично приехал проводить близкого члена семьи в дальнюю поездку. А был он уже в очень солидном возрасте. Меня по‑человечески это просто восхитило, такая чуткость и проявление заботы о близком человеке, которого он любил и ценил!
Юрий Кириллович — это человек эпохи, которая уходит в историю, или, вернее, уже ушла…
Жалел, что поздно женился
О. А. Федорова, к. ю. н., доцент кафедры гражданского права СПбГУ
Юрий Кириллович был моим научным руководителем в аспирантуре. Требования предъявлял — высочайшие, как при обучении в аспирантуре, так и при подготовке кандидатской диссертации. Милым и ласковым научным руководителем его не назовешь.
Часто бывала у него дома. Везде — книги, книги, книги. И много воспоминаний об интересных людях, которых он встретил в своей жизни. Много говорил об Учителях — Анатолии Васильевиче Венедиктове и Борисе Борисовиче Черепахине.
Наряду с гражданским правом страстью Юрия Кирилловича был футбол. Он мог отменить нашу давно запланированную встречу, так как в этот вечер играла его любимая команда и ничего важнее этой трансляции не существовало!
Очень жалел, что поздно женился, и постоянно давал наставления молодому поколению не затягивать «с этим делом». Очень дорожил семьей. Хочется надеяться, что молодые люди прислушаются к мудрому совету.
Строг, но справедлив
Г. В. Цепов, к. ю. н., доцент кафедры гражданского права СПбГУ
Очень трудно уместить в одном абзаце воспоминания обо всем, что связывало меня с Юрием Кирилловичем на протяжении более чем тридцати лет. Помню, как после лекций по общей части гражданского права Юрий Кириллович сам подошел ко мне, тогда еще студенту, с каким‑то вопросом, чем поверг меня в полное замешательство и смущение. Помню многочасовые занятия у него дома по общей и особенной части гражданского права, когда я уже стал соискателем. Не могу забыть и наставления перед сдачей мной кандидатского минимума, когда Юрий Кириллович утешал меня на случай провала на экзамене, и обсуждение наиболее острых положений моей кандидатской диссертации, и радость после ее успешной защиты. Строгость к ученикам, принципиальность и вместе с тем удивительная теплота в общении — вот те качества Юрия Кирилловича, которые хотелось бы выделить особо. Нельзя не упомянуть и о его широчайшем кругозоре, любви к литературе, особенно к поэзии. Юрий Кириллович и сам писал стихи. Особенно хорошо ему удавались лирические строфы, а также искрометные дружеские эпиграммы. Юрий Кириллович был не просто большим ученым, но человеком энциклопедических знаний, сохранившим и передавшим своим ученикам лучшие традиции российской цивилистической школы, и прежде всего ее духовную и нравственную основу.
ОТ РЕДАКЦИИ
Память о Юрии Толстом будет храниться и в ученых книгах, и в сердцах его учеников, многие из которых сегодня сами определяют лицо российской юриспруденции, культуры и бизнеса. Яркое тому подтверждение — слова генерального директора издательского дома «С.‑Петербургские ведомости» Бориса Грумбкова: «Ушел из жизни великий юрист, учитель, замечательный уникальный человек, профессор юридического факультета СПбГУ Юрий Кириллович Толстой. Воспринимаю его смерть как личную потерю. Он был рецензентом моей выпускной дипломной работы в 1999 году. По его метким и беспощадным замечаниям было понятно, что профессор читал мой текст внимательно, каждую страницу изучал, а не пробегал глазами по диагонали. Таким щепетильным и ответственным этот великий человек был во всем. Горжусь считаться его учеником! Юрий Кириллович всю жизнь посвятил науке и воспитанию юристов. В почтенном пожилом возрасте работал и сохранил ясный, острый ум — об этом мы, кстати, писали 26 сентября 2022 года в статье «Душой не кривил никогда», посвященной его 95‑летнему юбилею».
Читайте также:
Материал опубликован в газете «Санкт-Петербургские ведомости» № 9 (8074) от 22.01.2026 под заголовком «Юрист и гражданин».
Комментарии