Балет — символ красоты

Олег ВИНОГРАДОВ | ФОТО Дмитрия СОКОЛОВА

ФОТО Дмитрия СОКОЛОВА

Гость редакции — народный артист СССР, балетмейстер Олег ВИНОГРАДОВ

Он и сейчас каждый день сидит за рабочим столом: рисует балетные па, танец — позу за позой. Чуть ли не еженедельно просматривает десятки, а то и сотни девчонок и мальчишек, которые мечтают выйти на балетную сцену. Преподает на кафедре хореографии. Как утверждает балетмейстер, у него сегодня готово — в голове и в рисунках — несколько балетов. Наш сегодняшний собеседник — хореограф, возглавлявший Киров-балет, балетную труппу Мариинского театра более двадцати лет.

Олег Михайлович, так что же, ваши балеты начинаются не с репетиций, не со сценария, а с рисунков?

— Я всегда так работаю. Сначала мои спектакли создаются в рисунках: визуальная передача плас­тики, отображение заложенных в постановке идей. До появления кинематографа балет передавался из ног в ноги, из рук в руки — от балетмейстера к балетмейстеру. И в то же время это драматическое искусство: включает в себя сюжет, мысль, философию. Именно благодаря этому наша русская школа балета до сих пор впереди планеты всей и останется на этой позиции навсегда. Разница между нами и ними — абсолютная и непреодолимая.

Разница в чем: в технике, содержании, философии?

— Во всем, в первую очередь — в традициях, эстетике. Балет в России имеет более продолжительную историю, чем, например, в США. Это искусство, которое впитало в себя все другие виды искусств: живопись, скульптуру, пластику, музыку. Но прежде всего важны мысль, образность. И балеты русской школы, которые на этой основе создавались, переживут века. В последнее время в мировом балете не так много интересного. Знаю это, так как жил и работал во многих странах и на разных континентах. Мне есть с чем сравнивать. И в какой‑то степени это для меня стимул: останавливаться нельзя.

Сейчас много занимаюсь об­щественной деятельностью, организуя конкурсы, фестивали для детей, мастер-классы для артистов балета разных возрастов. Например, в прошлом месяце проводили Детский конкурс классического балета в Эрмитажном театре. Организовал его замечательный артист, которого я вырас­тил, — Илья Кузнецов. Более трид­цати лет в Петербурге существовал возглавляемый мной общедоступный лекторий «Все о балете». И надеюсь, что после завершения реставрации Консерватории мы его возобновим.

Сегодня ответственность за будущее, и в балете тоже, лежит на старших поколениях. А проблем много: в преподавании балета, в подготовке хореографов. Балеты, о которых бы говорили, сейчас появляются очень редко.

Вы сказали, что в мировом балете не так много интересного. Имеете в виду — после Джона Ноймайера, возглавлявшего Гамбургский балет, француза Мориса Бежара. А Михаил Барышников чем в США занимается?

— Барышников занимается совсем другим видом деятельности — коммерцией. Он директор центра для перспективных художников, режиссеров и так далее. Но это не дает продукции. Кроме того, там совсем по‑другому относятся к тому, что делается у нас. Так, как они издеваются над нашими традициями, над музыкой Чайковского, над нашими спектаклями — святыми спектаклями «Щелкунчик», «Лебединое озеро», — это просто не рассказать. Но это их видение: они по‑другому живут, у них другие глаза. Другое сознание и другие потребности.

Больше стремятся к шоу, чем к искусству?

— Объясню. В настоящем балете нет ни одного некрасивого движения. Балет — символ красоты, в первую очередь — женской. И этому я всегда следовал. Нынешние же псевдохореографы, псевдорежиссеры — им только бы, простите за выражение, выпендриться, поставить все с ног на голову, белое представить черным. Эпатаж, вплоть до непристойности. Это везде, даже у нас что‑то такое пытаются сделать. К счастью, у нас в меньшей степени, потому что не прививается. Народ на такое не ходит.

Вы сказали, что занимаетесь общественной работой, но знаю, что премьеры у вас тоже случаются.

— Не так давно, меньше года назад, прошла премьера моего спектакля в Ереване.

Там я восстановил «Ромео и Джульетту», этим спектаклем отмечали мой юбилей. В Ереване замечательный театр, труппа первого класса. С очень хорошей школой, нашими традициями. У театра умный руководитель — Карен Григорян, который дирижировал моим «Ромео и Джульеттой» в Михайловском театре, а теперь дирижирует в Новосибирске, там этот балет в моей постановке до сих пор идет.

Наградами и титулами вы не обделены: отмечены орденом Ленина, орденом Дружбы народов, стали лауреатом 18 международных премий, в том числе двух премий Парижской академии танца, полученных из рук знаменитого Сергея Лифаря. А два года назад вам вручили высшую государственную награду Дагестана — орден «За заслуги перед Республикой Дагестан». По какому случаю?

— В Махачкале, спустя пятьдесят лет, я поставил спектакль, с которым дебютировал в Кировском театре, за который мы получили Государственную премию. Балет «Горянка» по мотивам творчества Расула Гамзатова на музыку замечательного композитора Мурада Кажлаева. Премьера прошла с большим успехом, несмотря на то что в Дагестане труппа не такая сильная по сравнению с той, с которой мы ставили балет в Кировском театре. Здесь его танцевали выдающиеся артисты: Михаил Барышников и Олег Соколов, Наталья Макарова, Габриэла Комлева, Валентина Ганибалова. Вспоминаю эту работу как большую радость.

Спектакль, который мы поставили в Махачкале, ни одна профессиональная труппа станцевать не сможет. Дело в том, что у дагестанских артистов балетной школы как таковой нет. И при постановке я выбрал тот язык, который им удобен. То есть сделал спектакль на абсолютном фольклоре, на том, чем они живут, чем дышат. Это не возобновление — совершенно новый спектакль. И получилось очень интересно.

Балетом Кировского, а после переименования Мариинского театра вы руководили 23 года. Что вспоминается?

— Замечательное было время. Я всегда называл Мариинскую сцену хореографическим эрмитажем. В соответствии с этим формировал репертуар театра: собирал все лучшее из балета за все его века и периоды развития. На сцене была представлена классика XIX и начала XX века, спектакли советского периода. Приглашал для постановок хореографов мировой величины — Мориса Бежара, Джерома Роббинса, Джорджа Баланчина, Ролана Пети… До меня их никто не приглашал для работы в Кировском театре, не могу понять, почему. А я любил хореографов, у которых мог поучиться, которые лучше меня.

В Москве вы тоже работали.

— Конечно, и очень много. Несколько лет назад довольно плодотворно сотрудничал с театром Станиславского, там я поставил «Золушку». Этот театр был одно время очень хорошим, даже более интересным, чем Большой театр. Потом все изменилось, и не в лучшую сторону. Что особенно обидно, один из самых замечательных советских хореографов, которого я ставлю очень высоко, который в свое время поднял балет Театра Станиславского, — Дмитрий Брянцев, сегодня там забыт. Мы с Брянцевым ставили «Гусарскую балладу» на музыку Тихона Хренникова. Дмитрий многое сделал в балетном мире Москвы, но трагически погиб. К сожалению, сейчас Театр Станиславского в своем репертуаре не имеет ни одного его балета.

А как вам нынешняя молодежь? Вы преподаете, конкурсы проводите. Тяга к балету в России остается?

— Со стороны молодежи интерес к балету всегда был, есть и будет. Потому что это Россия — страна с неисчерпаемыми талантами и культурным богатством. Сейчас я преподаю в Гуманитарном университете профсоюзов, там есть кафедра хореографии, на ней обучаются порядка ста молодых людей, приехавших со всей России. Чудесные ребята.

Как я говорил, мы просматриваем на разных площадках в России и за рубежом детей от 9 до 18 лет, их неисчислимое множество. Особенно радует, что родители понимают, как важно воспитание детей в культурных традициях, чтобы у них формировалась тяга к красоте. А кроме того, движение — это преж­де всего здоровье.

Причем все понимают, и родители, и мы, и сами дети, что в будущем у абсолютного большинства из них будут другие профессии. Балет — это не бизнес, на нем не разбогатеешь. Поэтому особенно благодарен родителям, которые через занятия танцем, балетом делают своим детям прививку культуры и здоровья. Благодаря этому в будущей жизни они станут лучше, красивее и достойнее многих своих сверстников.

Вы закончили Вагановское балетное училище, стали танцовщиком. А как проявляется эта творческая эволюция — от танцовщика к балетмейстеру? Когда вы ощутили, что будете хореографом?

— Путь к хореографии у меня сложился естественно, последовательно и логично. Еще в Вагановском училище в предвыпускном классе поставил полнометражный спектакль «Эволюция танца», позднее я перенес его на профессиональную сцену в Новосибирске. После окончания училища выбрал Новосибирский театр, в то время один из лучших в России. Этой сцене я буду благодарен до конца своей жизни: там я выступал как танцовщик и там стал хореографом.

Все хореографы делятся на два вида. Сочинители и компиляторы. И те и другие нужны. Кто‑то хорошо и грамотно компилирует. Но более ценные те, кто сочиняет что‑то новое: движения, позы, у кого есть идеи. И воплощает это в жизнь новым языком, новыми выразительными средствами.

Вы начали ставить еще в училище. Балетмейстером становятся смолоду?

— Все‑таки нет, нужен опыт. Каким я был вначале и каким стал — огромная разница. Потому что все время учился, к счастью, было у кого. Мне повезло, я встречался с такими великими балетмейстерами, как Юрий Григорович, Игорь Моисеев, Петр Гусев. Они меня растили, интересовались тем, что я пытался делать, давали творческий импульс.

На моих глазах Юрий Николаевич Григорович — гений абсолютный, дай Бог ему здоровья, сочинял свои спектакли, я выступал как танцовщик в его балетах, присутствовал на репетициях, показывал ему свои рисунки. Потом он меня пригласил в Большой театр в качестве хо­реографа, и я дебютировал своим спектаклем «Асель».

А до этого — Новосибирский театр, там был вторым хореографом, потом работал в Кировском театре — тоже вторым. Затем ушел в Михайловский театр, тогда его больше называли МАЛЕГОТ, и пять лет возглавлял его. Это самые лучшие годы моей жизни, самое счастливое время.

И для МАЛЕГОТа то было счастливое время, театр расцвел, многие туда ходили.

— Там я поставил лучшие свои спектакли: «Ромео и Джульетта», «Коппелия», «Тщетная предосторожность». И, может быть, самый знаменитый мой балет, который мы представили затем всему миру, — «Ярославна» на музыку Бориса Тищенко.

Для балетмейстера важно, на кого он ставит? Или вам главное самому придумать балет?

— Как вы считаете, на расстроенном пианино можно играть хорошую музыку? Нет, конечно. На плохом инструменте ничего хорошего не сыграешь. Другое дело, что труппы бывают разные. У меня был восьмилетний опыт работы в Новосибирске, тогда я только становился хореографом и объехал все дома культуры и ансамбли — от Урала до Владивостока. Потому что хотел работать, зарабатывать и самое главное — набираться опыта. Тогда сделал для себя вывод: плохих трупп не существует. Бывают плохие руководители, а артисты — нет. Я с любой труппой поставлю то, что хочу. Чем впоследствии и занимался. По всему миру. Тридцать лет создавал одну из лучших мировых трупп — южнокорейский балет. В Вашингтоне специально для меня построили Кировскую балетную академию, куда меня пригласил лично тогдашний президент США Джордж Буш.

Работаю везде, но никогда не уеду из России — даже мысли такой никогда не было. В 1980‑х годах после моих постановок в Париже директор Гранд-опера предложил мне контракт на пять лет — возглавить балетную труппу. Но зачем мне нужно было куда‑то уезжать, когда у меня была лучшая балетная труппа мира — Кировский театр.

Если же говорить об исполнителях, то представьте, что музыкант играет на скрипке Страдивари. Образно говоря, у меня в руках были только скрипки Страдивари — лучшие артисты мира: балерины Кировского театра Ирина Колпакова, Габриэла Комлева, Наталья Макарова, Калерия Федичева, Алла Сизова, Юлия Махалина; в Большом театре — Нина Тимофеева, Светлана Адырхаева, Нина Сорокина. Их знает весь мир. В этом смысле я человек счастливый. Также счастлив, что в разные периоды жизни встречался с такими мировыми титанами, как Марк Шагал, Сальвадор Дали, Симон Вирсаладзе, Сергей Параджанов, Герберт фон Караян, Джанни Версаче, которых обожал и у которых учился.

Ваши спектакли «Ярославна», «Ромео и Джульетта», «Тщетная предосторожность» и многие другие, конечно же, знают и любят. А еще помнят вашего «Петрушку».

— Это был мой первый и единственный балет на политическую тему. Спектакль «Петрушка» времен Дягилева считается гениальным. Он такой и есть, его танцевал Вацлав Нижинский. Но мне предложили сделать постановку совершенно другого типа, причем инициативу проявили руководители шотландского балета.

Музыка Игоря Стравинского гениальна, но в этой музыке я услышал совершенно другое. Мой балет — о перестройке. Там представлены образы Сталина, Хрущева, Брежнева, Горбачева. В моей интерпретации в спектакле главная тема — отношения толпы и личности. Когда на пути обезумевшей идеологизированной толпы — костюмы артистов были как бы из газетных листов, лозунгов, плакатов — оказывается человек с другими взглядами. Премьера была в Шотландии, потом я его перенес в Мариинский театр. Мы его показывали во многих странах мира, в Гранд-опера он имел колоссальный успех. Этот спектакль я посвятил Андрею Сахарову.

«Петрушка» времен Дягилева и ваша постановка совсем разные. Когда хореограф обращается к старинным спектаклям, то важнее следовать уже сложившимся канонам или делать все по-новому?

— В зависимости от того, что ты сам из себя представляешь. Хо­реографу важно понимать ценность того или иного спектакля, чем он является в эволюции этого искусства. У меня рука не поднимется изменять хореографию Мариуса Петипа, Михаила Фокина, Августа Бурнонвиля. Кстати, за всю историю развития классического балета были созданы только два абсолютно совершенных спектакля, и «Лебединое озеро» в их число не входит. Это «Сильфида» Бурнонвиля и «Жизель» Тальони. В них все совершенно: драматургия, хореография, пластика, пантомима, философия. До сих пор эти спектакли идут по всему миру. Можно многое изменять, делать что‑то свое, но некоторые шедевры трогать нельзя. «Жизель» я не трону никогда. Хореографию Мариуса Петипа в «Баядерке» даже мысли никогда не было переделывать. Как, например, это сделал Начо Дуато в Михайловском театре.

Петербургский балетмейстер Сергей Вихарев возобновлял старинные спектакли, причем, по его словам, исключительно в том виде, в котором они были первоначально созданы. Как вы к таким работам относитесь?

— Вихарев — один из моих артистов, замечательный танцовщик. Именно на него я ставил балет ­«Петрушка». Он сделал этот спектакль. По сценарию, он тот человек, которого толпа сначала возносит, а потом сметает. Вихарев — интересный балетмейстер-реставратор, к сожалению, рано ушедший в мир иной. Конечно же, я видел его «Спящую красавицу», балет «Коппелия». Однако, на мой взгляд, это совсем далеко от первоисточника, меня лично не убеждает.

А что посоветуете зрителям: куда идти, что смотреть?

— Пусть сами разбираются, в этом смысле я очень пристрастен и консервативен. И горжусь этим, живу в своем мире. Но дело не в этом. Просто я из другой жизни, а она сложилась удивительно. Да, мне многие помогали. Но я и сам всего себя посвятил нашему искусству. Когда я делаю спектакль, то работаю не только как хореограф, но и как режиссер, как театральный художник, часто сам придумываю костюмы и декорации к своим спектаклям.

Вы говорили, что у вас есть разработки новых спектаклей, сколько их?

— Готовых к постановке три — пять балетов у меня есть. Это не так мало. Какие, говорить не буду. Они готовы по пластике, по музыке, в рисунках. Жду труппу и театр, которых мои идеи заинтересуют. Говорю, что балеты готовы, но каждый спектакль создается по‑разному. Скажем, над балетом «Ярославна», который прогремел на весь мир, я работал 11 лет. А поставил его за месяц. Над «Ревизором» 9 лет работал. А «Петрушку» поставил сразу. Главное — иметь фундамент.

Что вы вкладываете в понятие «фундамент»?

— Интеллект, образование, опыт. Сегодня многие балетные труппы в тупике. В чем причина? Режиссуры нет. Люди не понимают, что теат­ральная постановка обязательно строится по законам драматического театра. Если нет драматургии в балете, то спектакля не получится. Драматургии я учился у Георгия Товстоногова в БДТ, все спектакли его знал наизусть. И больше всего у Юрия Любимова, которого всем нам сегодня так не хватает. В Театре на Таганке досконально изучал спектакль «Пугачев», это же фактически балетная постановка. Владимир Высоцкий в роли Хлопуши весь на пластике.

А как вы учились у них — прос­то смотрели спектакль?

— Просто смотрят люди, которым ничего не нужно. А я ходил и впитывал каждую деталь — работу режиссеров, актеров, художников, бутафоров. У Товстоногова, Любимова, Эфроса каждый спектакль шедевр. И, конечно, много общался с режиссерами, ходил на репетиции — учился.

Но самое главное, что мне посчастливилось родиться и вырасти в этом городе, в этой стране. Город, страна и люди дали мне все, чего я достиг. Работаю и буду работать дальше. Когда мы проводим фестивали для детей, то вместе с ребятами, естественно, приезжают и родители, причем со всего света. А уезжают отсюда со слезами на глазах, так как уезжать не хотят, ощутив, насколько красив наш город, талантливы люди, велика наша культура. Поверьте мне, такого нет нигде.


Материалы рубрики

21 июня, 10:12
Сергей ЕКИМОВ

Комментарии