Взволнованность и честность: как Музей обороны и блокады Ленинграда пережил закрытие и возрождение
Небольшой зал, с которого сегодня фактически начинается экспозиция Музея обороны и блокады Ленинграда, на планах 1944 года был обозначен как «кабинет директора». Спустя четыре с половиной десятилетия в этом помещении принимали реликвии для возрожденного музея, теперь здесь — рассказ о его непростой судьбе. Основную роль в создании этой экспозиции сыграла главный научный сотрудник Юлия Буянова, которую с полным правом можно назвать историографом музея. Как известно, он был создан во время Великой Отечественной войны, закрыт по «Ленинградскому делу», а восстановлен в 1989‑м.
ФОТО Дмитрия СОКОЛОВА
В Университете наша собеседница училась у мэтров истории блокады — Владислава Александровича Кутузова и Геннадия Леонтьевича Соболева. Но, наверное, все‑таки самым главным был собственный интерес, появившийся еще в детстве.
— Трудно сказать, что послужило началом: скорее, книги и кинофильмы. Помню книгу Нисона Ходзы «Дорога жизни», которой я буквально зачитывалась в детстве. А рядом была живая история — реальные свидетели того, о чем говорилось в книгах, — рассказывает Юлия Буянова.
Прабабушка, Любовь Григорьевна Клопова, всю блокаду провела в Ленинграде. Когда началась война, муж ушел на фронт, в конце 1941‑го пропал без вести, она осталась одна с маленьким ребенком на руках в городе, в котором у нее не было родных… В блокаду она работала на сталепрокатном заводе, в 1943 году участвовала в возведении оборонительной линии «Ижора» в Купчине.
По словам Юлии Буяновой, рассказы, которые она слышала от прабабушки, были совсем не героическими. Она вспоминала эпизоды, которые больше всего врезались ей в память. Например, как однажды в очереди у нее вырвали сумку из рук, украли продовольственные карточки… Как пришла в детский сад забирать сына и узнала, что детей эвакуировали, а куда — непонятно. И только случайно выяснилось, что ее ребенок как раз в этот момент был болен и его не эвакуировали, а отправили в больницу. И там она его нашла…
— Но была еще мама моей крестной, Клавдия Васильевна Глухарева, тоже жительница блокадного Ленинграда, у нее был более позитивный взгляд, — говорит моя собеседница. — Когда началась война, ей было девятнадцать лет, во время блокады она служила в МПВО, дежурила на крышах. Да, она вспоминала, что было тяжело, но все‑таки это была молодость, дружба… Она рассказывала очень ярко, выступала в школах, и это был как бы другой полюс рассказа о блокаде… Поэтому мне хотелось самой разобраться: как же все было в действительности?
Этот интерес в конечном итоге и привел Юлию Буянову в Музей обороны. Изучая материалы, она была поражена, что даже сейчас, спустя много десятилетий, тот музей, что был создан в середине 1940‑х годов, выглядит очень современным — с точки зрения музейных технологий и приемов. Они впечатляют до сих пор: переходы из одного зала в другой, оформленные в виде инсталляции, использование подсветки…
В рабочем кабинете Буяновой над столом — три портрета, и выбор изображенных на них людей отнюдь не случаен: Лев Раков, Василий Ковалев и Людмила Белова.
Первый из них — создатель и вдохновитель Музея обороны. Он был первым директором музея, открытого в январе 1946 года на основе выставки «Героическая оборона Ленинграда». После того как в следующем году Раков стал руководить Государственной Публичной библиотекой, музей возглавил Василий Ковалев. Именно на его долю выпали самые сложные для музея времена, когда устраивались бесконечные проверки, когда музей обвиняли в самых разных грехах: что и Сталин не представлен достаточно, и экспозиция прославляет руководителей Ленинграда, которые были участниками «антипартийной группы»…
Кстати, с Ковалевым, готовя «Блокадную книгу», встречались Даниил Гранин и Алесь Адамович, и он стал одним из ее героев. Авторы отмечали, что он «наизусть помнит все экспонаты, рассказывает так, словно ведет нас из зала в зал: вот зал авиации с бомбардировщиком, который первым бомбил Берлин в сорок первом году, а вот в зале артиллерии миномет братьев Шумовых, дальше — несколько залов партизанского движения».
И, наконец, на третьем портрете — Людмила Белова, первый директор возрожденного в 1989 году музея. До этого она много лет была руководителем Музея истории города. Очень важно, что тогда речь шла не о создании нового музея, а о возрождении утраченного, и люди, которые в него пришли — блокадники, защитники Ленинграда, бывшие сотрудники музея, очень хорошо помнили прежнюю экспозицию. И для них всех было принципиально, чтобы музей оставался на этом же самом месте, где он находился раньше.
В фондах сохранились концепции будущего музея, подготовленные в конце 1980‑х годах. Уже тогда предполагалось, что ему передадут помещения в Соляном городке, который он прежде занимал.
— Изучая материалы, я была очень порадована тем, что от прежней экспозиции, окончательно ликвидированной в 1953 году, осталось на самом деле немало экспонатов, — говорит моя собеседница. — Несколько тысяч сохранилось в нынешнем Музее истории Петербурга, часть представлена в экспозиции в особняке Румянцева на Английской набережной, посвященной Ленинграду в годы войны. Это предметы быта, продукция различных предприятий, личные документы, дневник Тани Савичевой… Там же — документы различных организаций, фотографии, графика и художественные произведения, которые музей заказывал непосредственно для экспозиции.
В начале 1950‑х годов сотрудники музея пытались спасти его от закрытия, перестроить экспозицию, исключив из нее упоминания о тех, кто был репрессирован по «Ленинградскому делу». Тогда были заказаны «идеологически правильные» скульптуры, например бюст Георгия Маленкова. Сегодня он хранится в Музее политической истории России.
Пожалуй, лучше, чем какой бы то ни было другой экспонат, трагические эпизоды истории музея отражает картина Николая Бабасюка, которая ныне хранится в фондах Музея истории Петербурга. Первоначально она изображала, как руководители обороны Ленинграда Андрей Жданов и Алексей Кузнецов разговаривают по прямому проводу со Сталиным.
— Сотрудники прежнего музея рассказывали, что после «Ленинградского дела» фигуру Кузнецова на картине закрасили, вместо него нарисовали окно, — поясняет Юлия Буянова. — Этому не было никаких документальных доказательств, но, когда реставраторы расчистили часть верхнего слоя, они действительно обнаружили изображение Кузнецова, держащего в руках телетайпную ленту… Так что это в буквальном смысле стертая история…
В 1949 году, когда музей еще работал, хотя тучи над ним сгущались, Лев Раков, продолжавший поддерживать с ним связь, на одном из обсуждений сказал слова, которые актуально звучат и сегодня: «Не нужно создавать новый музей. Нужно сохранить в этом музее главное, что в нем есть, — взволнованность».
— К взволнованности я бы добавила такие основополагающие принципы, как знания и честность, — продолжает Юлия Буянова. — Все‑таки музей — это авторитетная институция, от которой люди ждут некой истины: раз так показано в музее, значит, так оно и было. Да, можно говорить о новаторских подходах, но технические средства довольно быстро устаревают, и то, что сегодня кажется суперсовременным, завтра уже может таким не быть. Именно поэтому так важны подлинные предметы и интонация — взволнованная, честная, правдивая. Это самое главное.
Материал опубликован в газете «Санкт-Петербургские ведомости» № 97 (8162) от 03.06.2026 под заголовком «Взволнованность и честность».
Комментарии