«Правда художника»: блокадник Всеволод Петров-Маслаков о памяти и стойкости
«Для меня Музей обороны и блокады Ленинграда, без всякого преувеличения, особое место. Наверное, как и для всех, кто перенес все ее тяготы, и для их потомков…» — говорит народный художник России Всеволод Михайлович Петров-Маслаков, переживший в нашем городе все девятьсот блокадных дней. В минувшем году ему исполнилось девяносто пять лет. Жизнь художника была наполнена многими событиями, поездками, путешествиями, он побывал во многих уголках нашей страны и за рубежом. И его картины были посвящены сюжетам, весьма далеким от войны и блокады. Но в последние годы именно она стала одной из ведущих тем в его творчестве.
ФОТО Дмитрия СОКОЛОВА
— Я обратился к ней, когда нередко стал чувствовать фальшь в работах молодых мастеров. В этом нет их вины: просто они сами не видели и не пережили то, что довелось пережить нам, блокадникам. Поэтому пытаюсь по мере сил запечатлеть собственные воспоминания, передать ту тревогу, горечь и скорбь, которые чувствовали жители Ленинграда, — объясняет Всеволод Михайлович.
Эстафета памяти: внук маршала Говорова о возрождении Музея обороны и блокады ЛенинградаВ коллекции музея в Соляном переулке хранятся несколько его картин — «Песнь войны», «Блокадная ночь» и «Ночь войны. Ленинград. 1941 год». А совсем недавно художник подарил музею свою работу «Непокоренный рубеж. Дубровка». Она посвящена Невскому пятачку. Тяжелый бой, перешедший в рукопашную, закончился. Вдали — подбитый танк, розовеющее небо с взлетающей сигнальной ракетой…
Художник был знаком с фронтовиками, прошедшими Невский плацдарм. Они неохотно делились воспоминаниями, но если уж начинали говорить, то из их слов следовало одно: героизм был естественным. Нельзя было отступить, сдаться врагу.
По словам самого художника, для него не было вопроса, в какой музей передать свои работы, посвященные блокаде: только в тот, который в Соляном переулке. Ведь он бывал в нем сразу после того, как музей открылся, еще в виде выставки, в 1944 году.
— Музей создавали с колес: многие экспонаты в буквальном смысле привозили прямо с поля боя, — рассказывает Всеволод Михайлович. — Помню, заглянул я в башню немецкого танка и был поражен: на днище лежали гильзы, а на кожаном сиденье водителя были видны запекшиеся следы крови… Пушки стояли, покалеченные снарядами. «Мессершмитт» с черными крестами, подвешенный тросами к потолку, я увидел совсем близко: до этого наблюдал эти самолеты только в небе, очень высоко… Я был тогда в музее со своим двоюродным братом, который вернулся из эвакуации и, как говорится, «пороха не нюхал». Он был ошеломлен увиденным…
— К Всеволоду Михайловичу мы испытываем величайшую благодарность и глубочайшее почтение, — говорит главный хранитель Музея обороны и блокады Ленинграда Анна Савельева. — И потому, что он житель блокадного Ленинграда, и потому, что он — наш даритель.
Когда началась война, Петрову-Маслакову было одиннадцать лет. Война застала его с мамой в Анапе: солнце, море, черешня… Казалось, что эту сказку невозможно перечеркнуть. Но спустя уже несколько дней Новороссийск был под бомбежкой… Когда с большими трудностями вернулись в Ленинград, были поражены: тут никакой войны еще как будто бы не чувствовалось. Но это, по словам художника, только до сентября 1941‑го. Хотя даже когда был первый массированный налет, многие еще не осознали, что может случиться дальше…
Когда вспыхнули Бадаевские склады, многие отправились туда: интересно было, никто не понимал, что случилась катастрофа… А потом практически мгновенно стало очень трудно с продуктами. И это осталось в памяти как страшный сон. Точно так же, как и бомбежки…
— Мы жили на Серпуховской улице, 13. Как только объявляли воздушную тревогу, спускались в бомбоубежище, которое располагалось в нашем доме. Первое время люди были в панике, тем более когда однажды бомба упала совсем рядом с нами, на Бронницкой улице. Однако со временем мы привыкли жить под бомбежками и перестали спускаться в укрытие… Столько моментов было, когда жизнь висела на волоске, но ангел-хранитель меня сопровождает, я в этом убежден, — вспоминает Всеволод Михайлович.
Всю блокаду он был практически один. Родители были врачами, их вскоре после начала войны мобилизовали, и они круглые сутки работали в ленинградских госпиталях.
Отец, Михаил Андреевич, хирург, не имел возможности прийти домой: он был нужен на операциях. Мать, Лариса Александровна, работала медсестрой. Она приходила домой в «увольнительную» и делилась с сыном частью пайка. Всеволод ждал ее, порой сидел у дверей, так и засыпал, сидя на полу: боялся, что не услышит, когда мама будет стучать в дверь. Голод и страх, что с родителями что‑то случится, преследовали постоянно…
Во время блокады дом на Серпуховской почти опустел: его жильцы либо эвакуировались, либо умерли. Всеволод Михайлович неспешно рассказывает о подробностях блокадного быта, навсегда оставшихся в памяти. Чтобы топить буржуйку, собирал щепки в соседнем разбомбленном доме. Печка чадила, поскольку дымоход засорился, а как его чистить, было непонятно. Приходилось жить в дымной комнате, а на ночь надевать противогаз… И даже несмотря на тепло от буржуйки, стена в комнате была покрыта инеем.
— Вообще сознание тогда как‑то притупилось, — рассказывает Всеволод Михайлович. — К смертям, которые мне довелось видеть, я со временем уже относился без всяких эмоций. Но хорошо помню, какие чувства испытал, когда однажды увидел пленных немцев. Их вели под конвоем по нынешнему Московскому проспекту, и женщины с ненавистью бросали в их сторону куски снега и льда. И мы, пацаны, тоже… Так сильно мы ненавидели фашистов за все то, что по их вине происходило в Ленинграде.
Художник особенно хорошо помнит день, когда он узнал про прорыв блокады. Тогда над городом, как показалось подростку, поднялось красное зарево. Он бросился к маме, которую не видел уже несколько недель, — в госпиталь на Бородинскую улицу.
— У въезда во двор стояла молоденькая девчонка в военной форме, с винтовкой с примкнутым штыком. Я объяснил: «Тут мама моя работает». Она пропустила, я прошел во двор, он сплошь был заполнен ранеными: они сидели, лежали, курили махорку… Стояла санитарная машина, прямо с фронта. Я с трудом пробрался ко входу. Позвали маму, она, как сейчас помню, вышла, истощенная до неузнаваемости. Протянула мне сверток, в котором была еда для меня, и сказала: «Иди домой, наши блокаду прорвали!». Я был просто ошеломлен, — вспоминает живописец.
С этого времени, по словам Всеволода Михайловича, настрой был уже совсем другой: на победу! В 1943 году открыли Дом пионеров и школьников на Загородном проспекте. Дворовая компания отправилась туда всей гурьбой, ребята записались сразу во все кружки… Затем во Дворце пионеров у Аничкова моста Всеволод уже по‑настоящему занимался рисованием.
— Тогда же, еще до конца блокады, в «Пионерской правде» напечатали мой рисунок: по сути, это была моя первая публикация. Причем сам я никуда ничего не отправлял: рисунок попал на какую‑то выставку во Дворце пионеров. На нем было запечатлено то, что я видел собственными глазами в первую блокадную зиму: разбомбленный дом, из него выносят раненых… Но я этому рисунку не придавал тогда никакого значения, он даже не сохранился в моем архиве, — говорит художник.
Известны знаменитые строчки поэта Юрия Воронова: «Нам в сорок третьем выдали медали и только в сорок пятом — паспорта». Это в том числе и про героя нашего рассказа. Медаль «За оборону Ленинграда» он получил, когда ему было тринадцать лет. Происходило это во Фрунзенском райисполкоме.
По словам художника, он был даже удивлен, что его наградили «как взрослого», поскольку никаких героических поступков не совершал. Просто делал то, что было должно: в самом начале блокады вместе с мамой дежурил на крыше, а летом 1942‑го трудился в подсобном хозяйстве в пригороде.
— Был еще и такой эпизод: в начале осени 1941 года нам в школу привезли целые мешки солдатских носков, мы их штопали, — говорит Всеволод Михайлович. — Уроков не помню, а вот как носки штопали — осталось в памяти. Наверное, потому, что был в «передовиках». Такие большие дырки попробуй заштопай! Я придумал свою технологию: подкладывал под дырку бинт. Пока девочки заштопают один носок, у меня уже пять готово. Продолжалась эта работа несколько недель…
В 1944‑м Всеволод поступил в среднюю художественную школу при Академии художеств, только что вернувшуюся из эвакуации. С ним на одной скамье были недавние фронтовики.
— Вот у них были настоящие боевые награды, добытые, без всякого преувеличения, потом и кровью, так что мне было даже неудобно при них надевать свою медаль, — поясняет художник…
По его словам, в блокаду он жил мечтой — стать путешественником, охотником. И когда после окончания Академии художеств искал свою тему, то вопросов не было: человек и дикая природа. Настоящим счастьем было ездить в экспедиции вместе с геологами и охотниками — в сибирскую тайгу, на Алтай, Урал, в Карелию, Коми, Архангельскую область.
— Пять полевых сезонов я работал в геологических экспедициях на Чукотке, в Якутии, на Камчатке, два сезона участвовал в охотничьих промысловых бригадах на севере Хабаровского края… Тема неисчерпаемая, мне еще на три жизни хватит впечатлений. Так что мне было не до блокады… А сейчас чувствую, что надо писать именно о ней, — продолжает Всеволод Михайлович.
На его полотнах нет «собирательных образов». Всегда — кто‑то знакомый. Например, бабушка Даша во время блокады отдавала последний кусок хлеба внучке, которая выросла и стала женой художника. Теперь бабушку Дашу почитают в семье как спасительницу.
— О блокаде нужно говорить только правду, — убежден герой нашего рассказа. — Правда художника — та, которая заденет за сердце… Чтобы все почувствовали: нам было очень тяжело, но мы выстояли. Именно так, как это сегодня показано в экспозиции Музея обороны и блокады Ленинграда. Что нас поддерживало в самое тяжелое время? Уверен, что в нашем народе, который за века перенес много лишений, генетически заложен огромный запас стойкости, внутренней силы. Такой силы духа, как у нас, наверное, ни у кого больше нет. Мы закаленные. Никто бы не вынес того, что смогли выдержать ленинградцы.
Читайте также:
Их именами названы улицы: как в январе 1949 года в Ленинграде увековечили память защитников города
Материал опубликован в газете «Санкт-Петербургские ведомости» № 12 (8077) от 27.01.2026 под заголовком «О блокаде — только правду».
Комментарии