«Пером их водило пристрастие…» Подвиг русской армии, совершенный ею в ходе борьбы с Наполеоном, забвению не подлежит
Торжественное празднование окончания Отечественной войны 1812 года — утраченная российская традиция, вернуть которую, возможно, было бы нелишним. Отмечали победу на Рождество, ведь свой манифест «О принесении Господу Богу благодарения за освобождение России от нашествия неприятельского» император Александр I выпустил 25 декабря 1812 года. В нем он объявлял, что сдержал данное им слово не прекращать войну с противником «доколе хотя един из неприятелей оставаться будет на земле Нашей».
Однако и после этого военные действия продолжились: начался заграничный поход русской армии. Как отмечает наш собеседник доктор исторических наук Андрей МИХАЙЛОВ, позднее в трудах исследователей он оказался несколько в тени великих событий войны 1812 года.
Зримая память о заграничных походах русской армии, совершенных ею в 1813 – 1814 годах, — ключи от взятых городов. Эти реликвии можно увидеть в Казанском соборе возле могилы Михаила Илларионовича Кутузова.
ФОТО Дмитрия СОКОЛОВА
Памятником русской воинской славы, музеем боевых реликвий Казанский собор стал еще во время Отечественной войны 1812 года. Именно в нем был впервые отслужен рождественский благодарственный молебен об освобождении России «от двунадесяти языцей», то есть от французов и их союзников.
По мере того как неприятель начал терпеть поражения и в руки русских войск стали попадать трофеи, в Казанский собор начали поступать знамена и штандарты вражеских частей и подразделений. Кстати, одновременно России приходилось вести войну с Персией. Четыре персидских знамени, взятые под Ленкоранью (ныне город в Азербайджане), были доставлены в Петербург и также помещены в Казанском соборе. Итого, по подсчетам исследователей, в храме было собрано 107 знамен и штандартов.
Кроме них в Казанский собор в 1813 году были доставлены ключи от взятых русской армией восьми крепостей — Кенигсгафена, Честохова, Торна, Модлина, Замостья, Авена, Гертруденберга, Бреды, а также 17 городов, в том числе Брюсселя, Бремена, Данцига, Дрездена, Кельна, Марселя и Реймса. Традиция давняя: победители, взявшие город, получали от побежденных ключи от главных городских ворот.
Знамена закрепляли на специальных кронштейнах. Для ключей были изготовлены восьмиугольные бронзовые золоченые доски, на которых выгравированы наименования городов и крепостей. Кронштейны и доски были сделаны по рисункам Андрея Воронихина — архитектора, построившего храм.
В 1814 году Казанский собор стал местом упокоения Михаила Илларионовича Кутузова. Существует версия, что сердце полководца было захоронено в Бунцлау (ныне Болеславец в Польше), где он скончался. Однако вскрытие могилы, проведенное 4 сентября 1933 года, подтвердило, что сердце Кутузова погребено вместе с ним. В акте указывалось: «Слева в головах обнаружена серебряная банка, в которой находится набальзамированное сердце»…
Что же касается трофейных ключей, то многие из них впоследствии были переданы в Москву, ныне они хранятся в Государственном историческом музее. В настоящее время в соборе над могилой Кутузова можно увидеть шесть связок ключей — от нынешних германских городов Бремена и Любека, французских Авена и Нанси, голландского Гертруденберга и бельгийского Монса.
Трофейные французские знамена еще до революции были отправлены из Казанского собора в Артиллерийский музей. Во время Гражданской войны экспонаты эвакуировали в Ярославль, где часть знамен оказалась утрачена. Оставшиеся были возвращены на берега Невы, впоследствии, в 1948 году, их передали в Эрмитаж.
— Андрей Александрович, давайте для начала напомним читателям, в чем был смысл и значение заграничных походов.
— Известно, что главнокомандующий русской армией Михаил Илларионович Кутузов был против того, чтобы она, освободив Российскую империю от неприятеля, продолжила воевать дальше. Он считал, что для России это политически невыгодно, поскольку в далекой перспективе безусловное поражение Франции приведет к чрезмерному усилению Англии. Тем не менее большинство военачальников считали, что заграничный поход нужен. Они, как и император Александр I, полагали, что Наполеон может собрать новое войско и снова напасть на Россию. Важно также учесть, что под его властью оставалась практически вся Европа: для России такая ситуация была крайне неблагоприятна.
Первоначально она вела борьбу одна. Русскому командованию приходилось соблюдать большую осторожность, чтобы не задеть интересы тех государств, которые стали союзниками Франции по принуждению и в дальнейшем могли встать на сторону России. Прежде всего это были Пруссия и Австрия.
Пруссаков Наполеон фактически заставил участвовать в походе на Россию, но они воевали неохотно. В декабре 1812 года прусский генерал Йорк, чьи войска стояли в Прибалтике, по своей инициативе заключил с русским командованием соглашение о нейтралитете. В феврале 1813‑го Россия и Пруссия подписали союзный договор о борьбе против Наполеона, вскоре русские войска торжественно вступили в Берлин. Жители встречали их как освободителей. Через несколько месяцев к союзникам примкнула и Австрия.
— При каких обстоятельствах это произошло?
— Министр иностранных дел Австрии Меттерних первоначально пытался занять промежуточную позицию между противоборствующими сторонами. Однако Наполеон категорически отказывался принимать австрийское посредничество и требовал безусловного выполнения условий австро-французского договора — в частности, о военной поддержке. Александр I в свою очередь убеждал австрийского императора Франца вступить в антинаполеоновскую коалицию, обещая Вене значительные территории в Германии и на Балканах. После поражения Наполеона и конца его Великой армии договор с австрийцами утратил силу, и в конце июля 1813 года Австрия вошла в ряды союзников.
В то время их общие силы насчитывали 492 тысячи человек и делились на три армии: Богемскую, Силезскую и Северную. Важно отметить, что главное командование во всех трех принадлежало не русским генералам, а союзникам. Русские войска, имевшие большой боевой опыт, были распределены между всеми тремя армиями.
Важнейшим событием второго этапа кампании 1813 года стало грандиозное Лейпцигское сражение, состоявшееся в начале октября и вошедшее в историю как «Битва народов». Наполеоновская армия вынуждена была отступить, и в 1814 году военные действия шли уже на территории Франции, а в марте союзные войска заняли Париж.
Наполеон вынужден был отречься от престола, его сослали на остров Эльба недалеко от побережья Италии. Для решения судеб послевоенной Европы в Вене собрался международный дипломатический конгресс, в самый разгар которого, в феврале 1815 года, Наполеон бежал с Эльбы. Поскольку поклонников во французской армии у него было очень много, он на короткое время смог вернуть себе власть над Францией. Но в июне 1815 года потерпел поражение в знаменитом сражении при Ватерлоо и после него уже окончательно был отправлен в ссылку.
Русские войска в битве при Ватерлоо не участвовали. Однако летом 1815 года они отличились при взятии крепости Мец, также участвовали в осаде крепостей и городов Верден, Туль, Суассон… И вместе с союзниками второй раз вошли в Париж.
— События масштабные, естественно, требовавшие осмысления. Кто был первым российским историком, обратившимся к теме войны с Наполеоном?
— Хороший вопрос. Дело в том, что им был… бывший участник наполеоновского похода Антуан Анри Жомини. Примечательно, что это единственный участник Отечественной войны 1812 года, воевавший на стороне противника, чей портрет был впоследствии размещен в знаменитой Военной галерее Зимнего дворца. Вы спросите, как такое получилось?
Швейцарец по рождению, Жомини долгое время служил в армии Наполеона, причем вполне успешно. Участвовал в наполеоновских войнах, сражаясь во всех основных кампаниях. Немного позднее, уже бригадным генералом, проявил себя как специалист по военной истории, опубликовав несколько научных трудов.
Жомини участвовал в русской кампании 1812 года, а в 1813‑м стал начальником штаба 3‑го армейского корпуса, которым командовал его давний покровитель маршал Ней. Сражался против союзных войск, однако, после того как ему не присвоили очередное звание, посчитал себя незаслуженно оскорбленным и перешел на сторону антифранцузской коалиции: в августе 1813 года Александр I принял его на русскую службу.
— Сегодня подобный переход на сторону противника однозначно считается изменой. А тогда?
— В ту пору это не было редким явлением. И если не вызывало у современников восторга, то и не осуждалось. Резоны сменить сторону могли быть разные. В русской армии, например, служил генерал Эммануил Сен-При, француз по национальности. Он покинул родину еще во время революции, Наполеона считал узурпатором, врагом законной династии Бурбонов, против которого воевать не только можно, но и должно. В русской армии служил также французский генерал Виктор Моро, в прошлом, наоборот, сторонник революции, изгнанный Наполеоном. А Жомини даже не был уроженцем Франции.
В России он стал Генрихом Вениаминовичем, был произведен в генерал-лейтенанты, включен в состав свиты его императорского величества по квартирмейстерской части (аналога Генерального штаба). Вместе с русскими войсками участвовал в сражении под Кульмом, в «Битве народов», а после завершения войны сопровождал Александра I на Венский конгресс.
Имя Жомини приобрело большую популярность в России, его историческими трудами действительно зачитывались. Отчасти это стало модой. С чем и было связано ироничное высказывание отважного партизана и блестящего поэта Дениса Давыдова: «…Но что слышим от любого? // Жомини да Жомини! // А об водке — ни полслова!»…
Именно Жомини российский император и поручил создать трактат о событиях 1812 – 1815 годов. Тот взялся за работу, однако довольно скоро уехал во Францию и труд не закончил. Завершить его поручили Дмитрию Петровичу Бутурлину. Собственно говоря, именно он и положил начало отечественной историографии войны 1812 года и заграничных походов.
Бутурлин был непосредственным участником событий: в битве под Лейпцигом заслужил орден Святой Анны II степени.
В 1817 году вышла в свет книга Бутурлина «Картина осеннего похода 1813 года в Германии». Правда, она была написана по‑французски, да и издана во Франции, что несколько ограничивало круг читателей в России.
Видный публицист Николай Иванович Греч заявил, что Бутурлин, заслужив одобрение военных историков Европы, подвергся в отечестве своем «справедливой укоризне»: мол, зачем он пишет свои творения на французском языке? Правда, Греч тут же делал оговорку: «извинением ему служит привычка, а оправданием то, что ныне его сочинения способствуют распространению славы России во всех краях света»…
Вообще надо сказать, что именно после войны с Наполеоном в России складывается самостоятельная отрасль исторической науки — военная история. И первыми ее представителями, можно сказать, «историками в погонах», были участники войны 1812 года и заграничного похода.
— В каком‑то смысле можно провести аналогии с Великой Отечественной войной: основы ее историографии тоже заложили фронтовики…
— Аналогия еще и в том, что в обеих войнах освободительные походы последовали вслед за очищением от врага собственной территории. В обоих случаях именно наша страна помогла Европе избавиться от завоевателя, стремившегося к гегемонии.
Вернемся, однако, к труду Бутурлина. Это была историческая работа с элементами мемуаристики. Он ярко описывал битвы при Бауцене, Лютцене, в которых сам участвовал, привлекал для работы и документы, и собственные впечатления.
Дерзновение Ивана Сухарева: его изобретение предвосхитило появление систем залпового огняЕще одно «оправдание», почему работа Бутурлина вышла сначала на французском языке, а не на русском: он с самого начала большое значение придавал полемике с иностранными авторами. Бутурлин считал, что немецкие военные историки (конкретных имен он не называл) зачастую оценивали события не вполне объективно, замалчивали подвиги русской армии. Как он указывал, «пером их водило пристрастие»…
В дальнейшем Бутурлин активно занимался литературным творчеством, его даже называли «русским Жомини». Он находился на военной службе, в 1843 – 1849 годах занимал пост директора Императорской Публичной библиотеки.
Впрочем, Бутурлин был первым, но далеко не единственным автором работ о войне 1812 года и заграничных походах. В 1840 году, через семнадцать лет после его книги, вышло «Описание войны 1813 года» знаменитого военного историка Александра Ивановича Михайловского-Данилевского, которого называли «военным Карамзиным».
— Сыграл свою роль принцип «большое видится на расстоянии»?
— Конечно. Михайловский-Данилевский тоже был непосредственным участником событий, о которых писал, и к битвам с Наполеоном сначала обратился как мемуарист, а в 1834 году военный министр граф Чернышов передал ему высочайшее повеление императора Николая I написать историю заграничного похода 1814 года.
Рукопись была готова спустя полтора года, причем в сопроводительной записке особенно подчеркивалось, что ее текст не предназначен для публикации. Дело в том, что Михайловский-Данилевский решил писать максимально объективно, поскольку французские авторы «представляли поход в самом превратном виде». Они, как отмечал историк, «до сих пор не могут забыть торжества России и унижения, с которым мы их видели». Но, чтобы убедительно говорить о победах, нельзя умалчивать и о неудачах.
Императору, по всей видимости, рукопись понравилась, и Михайловскому-Данилевскому было поручено подготовить труд об Отечественной войне 1812 года. Что и было сделано. Затем последовал еще один серьезный труд о заграничном походе, в котором автор подчеркивал: если бы его не случилось, то Наполеон, который не был сокрушен войной 1812 года, снова собрал бы военную силу, и его «преобладание над Западом Европы» продолжилось.
В своих работах Михайловский-Данилевский непременно указывал, что они созданы по заказу государя императора, поэтому в полемику с ним никто вступать не решался. Его очень много цитировали, переиздавали…
Вообще же тема войны 1812 года и заграничных походов нередко вызывала дискуссии и споры. Ветераны событий, мемуаристы нередко расходились в оценке сражений, заслуг и просчетов военачальников.
Примечательно, что к этой полемике прикоснулся и Александр Сергеевич Пушкин. В 1835 году он написал и в следующем году опубликовал стихотворение «Полководец», в котором высоко отзывался о Барклае‑де-Толли, считая его не оцененным по достоинству. Там были такие строки: «О вождь несчастливый! Суров был жребий твой: // Все в жертву ты принес земле тебе чужой».
Подобные слова вызвали обиду со стороны ревнителей славы Михаила Илларионовича Кутузова. В частности, его дальнего родственника — генерал-лейтенанта по Адмиралтейству Логгина Ивановича Голенищева-Кутузова. По его мнению, пушкинское стихотворение было вредным, поскольку преуменьшало заслуги полководца.
Это утверждение, конечно, неверно. Пушкин неоднократно отзывался о Кутузове с уважением. Но и почва для спора была. Россия для Барклая отнюдь не являлась «чужой землей». Ведь он уроженец Лифляндии, то есть российский подданный. И можно ли назвать неоцененным человека, который впоследствии командовал русскими войсками в заграничном походе?..
— Влияли ли на трактовку событий историками внешние обстоятельства?
— Безусловно. Например, во второй половине XIX века, когда отношения между Россией и Австрией приняли натянутый характер, тезис о двойственной политике австрийцев в 1813 году стал звучать очень настойчиво.
Модест Иванович Богданович, профессор Николаевской академии Генштаба, в середине XIX века написал фундаментальную историю Отечественной войны 1812 года. Затем вышла его работа «История войны 1813 года за независимость Германии»: разгром Наполеона он рассматривал как необходимый для безопасности России, а заграничные походы — как освободительную миссию.
Венки полководцу. Как в Ленинграде отмечали 200‑летие со дня рождения Михаила Кутузова
В этой работе Богданович раскритиковал иностранную (в частности, немецкую и французскую) научную литературу за недооценку вклада русских войск в победу над Наполеоном. Он отмечал в предисловии: «Воздадим должное Союзникам и самим врагам нашим; но, со своей стороны, потребуем, чтобы были признаны подвиги, совершенные нашими соотечественниками».
Богданович напомнил, что под Кульмом «горсть русских спасла от поражения Союзную армию», а под Лейпцигом русские войска бились «на решительных пунктах поля сражения». При этом Богданович не умалчивал ни об ошибках русского командования, ни о разногласиях с союзниками.
Разумеется, и после Богдановича было немало исследователей, изучавших события 1812 – 1815 годов. Правда, дореволюционные исторические труды отличались, в частности, креном в сторону того, что решающая роль в военных победах принадлежала государю императору. Это было отчасти правдой, отчасти нет. Руководили войсками все‑таки военачальники…
Но что очень важно: в тех дореволюционных трудах прозвучали три основополагающих тезиса. Первый: русская армия сыграла роль освободительницы, избавив Германию от наполеоновской оккупации. Особенно актуально это зазвучит в начале ХХ века, когда Германию, вступившую в антироссийский «четверной союз» (напомню, в него также входили Австро-Венгрия, Османская империя и Болгария), вполне резонно обвиняли в неблагодарности к нашей стране.
Вторая мысль: Россия воевала не против Франции, а против Наполеона. Поэтому на конкретных примерах показывалось, что во время заграничных походов русские войска вели себя благородно и уважительно по отношению к местному населению.
И, наконец, третий тезис: союзники нередко подводили Россию, прежде всего австрийцы — вели себя достаточно двусмысленно, вступали в сепаратные переговоры с представителями Наполеона…
Кстати, в советский период особенно много интересных работ появилось в 1950 – 1960-е годы — на ниве сотрудничества историков СССР и ГДР. В них снова звучала мысль: русская армия поспособствовала освобождению Германии от Наполеона, что в 1871 году помогло ей объединиться в единое государство.
Надо сказать, что тему войны 1812 года и ее продолжения не оставляют и современные российские историки. В первую очередь назову имена докторов исторических наук Владимира Николаевича Земцова и Андрея Ивановича Попова. Появилась даже энциклопедия «Заграничные походы российской армии».
Такие работы особенно важны, поскольку в зарубежной историографии, увы, сегодня возрождается та же традиция, что существовала и прежде: замалчивать роль России в наполеоновских войнах. Мол, если в битве при Ватерлоо русские войска не участвовали, значит, их во Франции вообще не было.
— И снова, как во времена Михайловского-Данилевского, приходится доказывать, что освобождение стран Европы от власти Наполеона, в котором наша страна сыграла огромную роль, было благом…
— В трудах современных французских историков нередко звучат тезисы, что Наполеон не преследовал циничных и жестоких целей, а стремился под своим началом создать «свободную и единую Европу». И только некоторые «неумные» монархи (в первую очередь российский император) не понимали, какое процветание он несет всему миру.
В подобном утверждении опять‑таки нет ничего нового: практически то же самое в середине XIX века писал французский историк Адольф Тьер, с которым спорили русские авторы. Кстати, любопытная деталь: если над поклонниками Жомини иронизировал Денис Давыдов, то Тьер упоминался в сатирических стихах Некрасова…
Знаете, есть расхожее выражение: прошлое никогда не проходит. Посмотрите, как порой весьма агрессивно ведет себя Франция сегодня. В немалой степени потому, что наполеоновские амбиции живы до сих пор. Это подспудные, где‑то на уровне подсознания воспоминания о том, что когда‑то вся Европа дрожала при словах «Наполеон» и «Франция». Да и не только она живет подобными фантомами.
И это вовсе не так безобидно, как могло бы показаться на первый взгляд. «Странные» с нашей точки зрения трактовки тех или иных исторических событий — это не просто прихоть каких‑то исследователей, которых легче всего посчитать маргиналами, но и определенный политический сигнал. И относиться к этому надо соответственно.
Читайте также:
«Ужасные лица, ужасные слова». Что произошло на Сенатской площади 200 лет назад?
За дымовой завесой: это столкновение закончилось победой Ладожской военной флотилии
Материал опубликован в газете «Санкт-Петербургские ведомости» № 3 (8068) от 14.01.2026 под заголовком ««Пером их водило пристрастие…»».
Комментарии