«Кирзовые сапоги с кружевным воротником»: история критики дома на Фонтанке
Облик этого дома (наб. реки Фонтанки, 12, ул. Пестеля, 1), возведенного в 1947 – 1949 годах признанными мастерами советской архитектуры Евгением Левинсоном и Андреем Грушке, в свое время вызвал серьезную «товарищескую критику» со стороны коллег. Возможно, в чем‑то они и были правы: здание и сегодня может показаться несколько громоздким и тяжеловесным на фоне архитектурного окружения.
Сегодня это здание на углу набережной реки Фонтанки и улицы Пестеля словно соединило собой три века петербургской архитектуры./ФОТО Дмитрия СОКОЛОВА
История застройки участка на углу набережной реки Фонтанки и улицы Пестеля (бывшей Пантелеймоновской) восходит ко второй половине XVIII столетия, когда здесь было возведено трехэтажное жилое здание. Оно неоднократно подвергалось перестройкам, о чем свидетельствуют чертежи 1835 и 1859 годов, хранящиеся в Центральном государственном историческом архиве Санкт-Петербурга.
На рубеже XIX – XX веков в нем находилась гостиница, не раз менявшая свое название. К началу 1930‑х годов было принято решение здание разобрать, чтобы возвести жилой дом для сотрудников Строительно-технического объединения Ленинградского союза потребительских обществ.
Проект, разработанный в 1932 году архитектором Яковом Рубанчиком, предполагал возведение конструктивистского по своему облику дома — с девятиэтажной башней и «ленточными» окнами. Здание было созвучно эпохе, но явно диссонировало с окружающими историческими постройками. Проект не был осуществлен, и участок оставался пустым до 1946 года…
Евгений Левинсон и Андрей Грушке создали здание на монументальном гранитном основании, ввели в оформление фасада некоторые элементы ближайших построек — например, эркер, отсылавший к возведенным на этом участке набережной зданиям эпохи классицизма. А при размещении портиков на фасаде со стороны улицы Пестеля, на третьем и четвертом этажах, авторы взяли за основу шахматный принцип расположения окон на фасаде Грановитой палаты Московского Кремля — для создания особого «живописного порядка».
Какие задачи перед собой ставили архитекторы и с какими трудностями столкнулись, становится понятно из их выступления в Ленинградском отделении Союза архитекторов СССР, которое состоялось 11 апреля 1952 года. Стенографический отчет сохранился в Центральном государственном архиве литературы и искусства Санкт-Петербурга. Примечательно, что это был один из редких примеров обсуждения уже построенного дома, обычно члены Союза архитекторов собирались для оценки конкурсных проектов.
Подобный «разбор полетов» выглядит тем более удивительным, если учесть, что Левинсон и Грушке были признанными мастерами, а также стали лауреатами Сталинской премии третьей степени по итогам 1950 года за создание вокзала в Пушкине. Однако для собравшихся смысл обсуждения был очевиден. Общую задачу сформулировал архитектор Яков Лукин: «Разобрать постройку с профессиональной точки зрения и помочь авторам на следующих этапах их творческого пути, на следующей работе сделать лучше».
Выступавшие отметили и «острый угол, о который можно чинить карандаши», и слишком мелкий рисунок декоративного фриза под карнизом здания: «здесь эти тонкие детали помещены наверху и все богатство талантливо нарисованного венчания фриза — оно выстрелило в воздух».
Острая дискуссия развернулась по вопросу о цельности облика здания. По мнению архитектора-реставратора Кирилла Халтурина, оно демонстрировало «две различные стихии — мощных деталей и нежной прорисовки», что разрушало единство его фасада. Архитектор Лукин попенял авторам, что те «увлеклись решением монументального, сверхмощного цоколя», и это не пошло на пользу.
«…Нужна ли тут эта сила? — задавал риторический вопрос Лукин. — Нужно ли кого‑то устрашать? Нет. Если для того, чтобы подчеркнуть легкость верха, тот ажур, то кружево, которое есть наверху? Но если вы наденете хороший кружевной воротник, то зачем надевать кирзовые сапоги или скафандр!»
По мнению большинства участников дискуссии, архитекторы хоть и пытались связать свое здание с окружающей застройкой, но все же не обозначили для этого участка никакой перспективы развития. Архитектор Владимир Пилявский отметил: «Евгений Адольфович (Левинсон. — Прим. ред.) сказал, что бывший Соляной городок не учитывался в ансамбле, потому что его судьба предрешена. Верно. Но где Евгений Адольфович как мастер, как градостроитель, показал, как нужно реконструировать ансамбль? Наши мастера старые — Росси, Захаров и целый ряд других мастеров… всегда предрешали реконструкцию указанным частным решением».
Слова Пилявского о том, что судьба бывшего Соляного городка предрешена, по всей видимости, связаны с тем, что в начале 1950‑х годов значительная часть его помещений, в которых прежде находился Музей обороны, была передана военному ведомству. Возможно, архитекторы предполагали, что в связи с этим квартал ждет реконструкция…
Критикам возразил тот же архитектор Лукин, который указал, что перед Левинсоном и Грушке стояла чисто оформительская, а не градостроительная задача: «надо было нехороший угол сделать хорошим», поскольку дом построен на месте, «которое нужно было оформить».
«Проектирование происходило шесть лет тому назад, — объяснял Левинсон. — За эти шесть лет мы пережили в архитектуре очень много, и многое из того, что казалось шесть лет назад прогрессивным и достаточно убедительным, в свете сегодняшнего дня выглядит несколько иначе»…
Читайте также:
История особняка в Языковом переулке: Белоостровская ул., 26, корп. 2
Первый панельный. Дом на улице Полярников был сдан госкомиссии 1 ноября 1955 года
Материал опубликован в газете «Санкт-Петербургские ведомости» № 228 (8050) от 05.12.2025 под заголовком «Трансформация «нехорошего угла»».
Комментарии