Победный бой подушками: из жизни ленинградца в осажденном городе
Мой телефонный звонок застал Эдгара Рихардовича Прокофьева на улице возле своего дома недалеко от Технологического института с лопатой и ломиком в руках. «Убираю снег на тротуаре, иначе никому не пройти», - пояснил Эдгар Рихардович. «Вот это настоящая ленинградская закалка!» - в очередной раз подумалось мне. Ведь перед самым Новым годом моему собеседнику, по специальности инженеру-электрику, отвечавшему когда-то за подземные магистральные газопроводы Ленинграда и пригородов, исполнился ни много ни мало девяносто один год.
ФОТО Дмитрия СОКОЛОВА
Говоря о своем редком имени, он всегда поясняет:
- Мой отец был выходцем из петербургских немцев. Работал на «Светлане» мастером по изготовлению рентгеновских трубок, а потом, с 1934 года, был инспектором рентгеновских установок Ленинграда и области. А мама, дворянка по происхождению, была первым и любимым ребенком знаменитого в начале ХХ века художника-акварелиста академика архитектуры Николая Дмитриевича Прокофьева.
Перед войной Эдгар с мамой жили на севере Ленинграда - на Малой Ивановской улице в Удельной... Когда началась блокада, Эдгар, как и другие ребята, не раз дежурил на крышах и чердаках.
- Вообще-то первый раз на чердаке своего родного дома я дежурил один, - вспоминает Эдгар Рихардович. - Мне сказали: «Иди, дежурь», и я не отказался. Боялся только одного: сумею ли железными клещами ухватить зажигалку и бросить ее в ящик с песком? А вдруг не успею?.. Во второй раз я дежурил на крыше пятиэтажного «милицейского дома» на проспекте Энгельса, тогда это был один из самых высоких домов во всем районе. Но на нас ни одна бомба не упала. Немцы утюжили в основном Комендантский аэродром. И аэродром в «Сосновке» тоже не бомбили - настолько он был хорошо укрыт и засекречен. И никто не выдал.
У мамы были продуктовые карточки иждивенца. Никаких запасов в семье не делали. Осенью, пока не ударили морозы, пришлось даже воровать капусту с полей близлежащих совхозов. С продуктами становилось все хуже и хуже, а к началу 1942 года стало совсем плохо. 22 января умерла мама.
- Утром я проснулся - один, и понял, что отныне - круглый сирота, - рассказывает Эдгар Рихардович. - И еще понял, что жизнь не кончается. Надо только встать и что-то делать...
Еще до войны мама сказала сыну: «Если со мной что случится - иди к моей двоюродной сестре Маше, она о тебе позаботится». Он так и сделал, но не сразу, поскольку мог какое-то время самостоятельно прожить на мамину карточку. Да и собранные запасливо дровишки очень даже пригодились - шли в обмен на продукты. Спасибо и тете Агаше из соседнего двора: она нянчилась с Эдгаром как с собственным сыном.
Когда стало совсем тяжело, он все-таки добрался до маминой сестры, но решил не обременять ее и попросился в ближайший к ней детский дом - на набережной Мойки. Но там отказали: сказали, что берут только тех, кого приводит милиция - всяких воришек. «Научусь воровать, возьмете?» - пошутил Эдгар...
Пришлось еще поскитаться по городу. Эдгару предложили отправиться в детский дом по месту прописки, в Выборгский район. А когда в конце концов получил направление на Загородный проспект, 58, то от радости перепутал дома: вместо 58-го стал искать 59-й. И не нашел, потому что такого номера на Загородном просто не было. Замерз и в отчаянии зашел погреться в магазин на углу Загородного и Международного (нынешнего Московского).
- Я подумал, что меня просто обманули: оставили умирать на улице. Но не хотел я умирать на улице, и все! Стоял в уголке магазина и плакал. Мои безвольные и беззвучные слезы привлекли внимание какого-то здорового мужика в ватнике. «Парень, что случилось?». Посмотрел мое направление: «Что ты ревешь? Твой детский дом - через два квартала, у Можайской улицы». Я уже бросился к выходу, как мужчина меня окликнул: «Парень, подожди!». Ничего не говоря, сунул мне пять рублей. Я был счастлив: жизнь не просто продолжалась, она была почти прекрасна.
Недаром сегодня нередко можно услышать: то было время блокадного братства: кто мог помогать, тот помогал...
В детском доме на Загородном Эдгар Прокофьев провел всего четыре дня: воспитанников эвакуировали по Ладоге на Большую землю. Везли сначала на Кавказ, но немцы оказались там раньше, и детский дом «на колесах» взял новое направление - в Ярославскую область.
- Я очень скучал по родному городу и мечтал вернуться, - продолжает свой рассказ Эдгар Рихардович. - А в Ленинград нас, шантрапу, пускали, только если завербоваться в ремесленное училище. Что я и сделал. Мы ехали по железнодорожному «коридору смерти» вдоль Ладожского озера, который простреливался насквозь немецкой артиллерией... Четыре окна в вагоне-телятнике. Подрались за место, чтобы посмотреть, откуда в нас полетит снаряд. Ехали ночью и удивлялись, почему нас не бомбят, не обстреливают. И не брали в расчет, что пунктуальные немцы не хотят пропустить Новый год...
Поезд прибыл на единственный тогда «живой» вокзал - Финляндский. Было это 1 января 1944 года. Оттуда ребят повезли в ремесленное училище на Социалистическую улицу.
- Через неделю после возвращения в Ленинград я едва не погиб у того же Финляндского вокзала: в самую гущу толпы (там как раз перед этим трамвай сошел с рельсов, и люди высыпали на мостовую) угодило несколько снарядов. Жертв оказалось много, картина была жуткая... Меня спасло, что я не дошел до того места, был на Боткинской улице. Только стеклом осыпало из разбитых окон...
А еще через несколько дней - слышу сильную канонаду (а мы, ремесленники, жили тогда в Невском районе, за мельницей имени Ленина). Как я мыслил? «Ну, сволочи, фашисты, все силы собрали, конец городу...» Я же не знал, что это началось наше наступление. А когда потом по радио объявили о том, что блокада снята - мы просто взорвались от радости. Подушки в ход! Выскочили в нижнем белье на улицу, друг друга тузим. И все небо над городом было в ракетах!.. Это просто невозможно забыть...
Материал опубликован в газете «Санкт-Петербургские ведомости» № 012 (6365) от 24.01.2019 под заголовком «Бой подушками по случаю победы».
Комментарии