Главная городская газета

Владимир Алексеевич ЛЕНЯШИН

Каждый день
свежий pdf-номер газеты
в Вашей почте

Бесплатно
Свежие материалы Гость редакции

Выпускник ЛНМО: меняет мир только математика

Его изыскания опубликованы на двух языках, его проект получил Grand Award, его интересу к науке уже десять лет. Он - специальный гость редакции, выпускник 564-й школы Александр Сердюков. Читать полностью

Юсиф Эйвазов: о любви, поклонниках и об оперном Олимпе

Сегодня Анна Нетребко и Юсиф Эйвазов единственный раз выступят на фестивале «Звезды белых ночей» в опере «Макбет» Верди. Читать полностью

Известный офтальмолог Петербурга: отслоение сетчатки лечится

О новейших технологиях в офтальмологии, о том, что полезно и что вредно для глаз, рассказывает читателям сегодняшний гость редакции доктор медицинских наук, профессор, директор Санкт-Петербургского филиала НМИЦ «МНТК «Микрохирургия глаза» имени академика Святослава Федорова» Эрнест БОЙКО. Читать полностью

Что откроешь в море документов. К юбилею государственной архивной службы России

Сегодня ведомство отмечает свое столетие. У нас в гостях - директор Российского государственного архива Военно-морского флота Валентин Смирнов. Читать полностью

В поисках затерянного Петербурга

Наш собеседник много лет занимался раскопками на Охтинском мысу, на котором располагался своего рода «праПетербург». Читать полностью

Песни вечной мерзлоты. Что ждет российскую Арктику?

Усилиями чиновников Cеверной столицы Петербург примерил на себя и корону главного города Арктики. Авансов выдано много, но до сих пор неясно, как именно Россия должна осваивать «севера» - строя в Заполярье города на века или довольствуясь вахтовыми поселками? Читать полностью
Владимир Алексеевич ЛЕНЯШИН | Фото предоставлено отделом ученого секретаря Русского музея

Фото предоставлено отделом ученого секретаря Русского музея

Изображение нуждается
в слове

Заведующий отделом живописи второй половины ХIХ – начала ХХ века Русского музея доктор искусствоведения Владимир Алексеевич ЛЕНЯШИН может ответить на любой вопрос по истории отечественного искусства, с его именем ассоциируется образ петербургской школы искусствознания. Недавно он отметил свое семидесятипятилетие.


– Владимир Алексеевич, мало кто знает, что у вас первое образование техническое. Расскажите, где вы учились и работали?

– Окончил школу с золотой медалью и поступил в Политехнический институт, хотя учительница литературы говорила, что надо идти в Университет на факультет журналистики. Я не видел для этого оснований. Мы были начитанными мальчиками, ходили по музеям, много читали, но это было нормой... О существовании искусствоведения я вообще не знал.

После Политеха на распределении попал в один из «почтовых ящиков», где отработал три с половиной года. Атмосфера там была замечательная, люди интеллигентные. У меня в столе лежали журналы с картинками, иностранные словари. Устраивал выставки репродукций, начал слегка «разлагать коллектив». Всем нравилось. Заведующий лабораторией однажды сказал: «Вы от нас, наверное, уйдете. Тут до вас сидел один такой же, у него ноты из стола выглядывали».


– Нетрудно догадаться, что так и случилось.

– Я поступил на заочное отделение в институт Репина, начал публиковаться. Одна из первых статей была о том, что дает человеку искусство. Было смутное ощущение, что после посещения музея люди чуть-чуть меняются в лучшую сторону. Я и теперь не буду это оспаривать. Но не все: некоторые становятся хуже, не выдерживают – искусство действительно ноша на плечах, как Блок написал, и тяжелая.

В конце 1960-х эстетическим воспитанием почему-то занимались в ПТУ, хотели сформировать идеального рабочего – гармоничную личность. Там я, студент-заочник, и начал свой преподавательский путь. В эту среду никто из идеологов особенно не внедрялся, сам разрабатывал программу, сам ее воплощал. Попадали в ПТУ далеко не ангелы. Когда кого-то выставляли из класса, то направляли ко мне. Попадались способные. «Не могу понять, я на него смотрю или он на меня» – это из сочинения о рембрандтовском «Старике в красном». Вопросы задавали трогательные: «Кто написал Полонез Огинского?». Пара человек поступили на искусствоведческий, кто-то в тюрьму угодил.

После института остался в аспирантуре, начал водить экскурсии в Эрмитаже. Это было время, когда там открывали залы импрессионистов, Матисса, Пикассо, проходили потрясающие выставки: шедевры из Лувра и Метрополитен, «Роден и его время», «Французский романтизм».

В аспирантуре не сложилось, и меня позвали в Русский музей, где создавался отдел критики. Возникло новое веяние: одни занимаются хранением и изучением коллекций, другие должны знать, что происходит в художественной жизни. Мы много ездили по стране, изучали выставки, которые поэтично назывались «зонами».


– Вы имеете в виду зональные, они же межрегиональные, выставки?

– Да. Где мы только не были. Сейчас вряд ли кто может сказать, что происходит в том или ином регионе. Мы знали. Лучшее отбиралось для заключительной выставки в Москве. Формировались предложения для отбора в наше собрание.

Стал заведующим отделом. Когда возникла необходимость в главном редакторе издательства «Художник РСФСР», предложили мою кандидатуру.


– Вы опять поменяли сферу деятельности. Чем вас прельстила эта работа?

– Было не принято отказываться. В музее мне всегда было хорошо. И тогда, и особенно сейчас. Прелесть заключалась в том, что издательство находилось в Ленинграде, а начальство – в Москве. Это давало большую свободу. Если серьезно, это был период энтузиазма. Серию «Русские живописцы ХIХ века» придумали с трудом, но прошла монография о Добужинском – с эмигрантами тогда было напряженно, публиковались малоизвестные художники.

Начал работу над Серовым, что потом вылилось в монографию о его портретной живописи. Серов остался со мной навсегда. Отдал щедрую, даже слишком, дань газетной и журнальной критике. Как-то напечатал статью с простенькой мыслью о том, что главная в то время производственная тема не должна становиться оправданием творческого бессилия. Оказалась не ко времени. Поднялся небольшой шум. Коллеги в шутку поздравляли с «последней» статьей.


– В вашей биографии был период работы в должности директора Русского музея, причем не в самое простое время – 1980-е годы. Что вы об этом можете рассказать?

– Директором был три с лишним года, затем меня перевели в Москву на работу в Академию художеств, опять не по моему желанию – не спрашивали. Музей покинул с грустным ощущением, что старался сделать все, что мог, но не успел. К счастью, скоро вернулся. Надеюсь, вернулся на ту самую заросшую тропинку к самому себе, о которой говорил Врубель.

Непросто было потому, что Корпус Бенуа находился в тяжелейшем состоянии и даже существовала угроза обрушения стены, которая выходит на набережную канала Грибоедова. Строители уверяли, что ремонтировать здание бесполезно, надо снести и построить новое. Очень помогла Валентина Ивановна Матвиенко, она тогда была заместителем председателя Исполкома. Не было денег, материалов для ремонта, все приходилось выбивать. Мы с ней и на крышу залезали, и совещания проводили. Здание удалось спасти.

Важным считаю и то, что мы открыли выставку в «Манеже», где показали работы из фондов, в том числе классиков авангарда. Из Москвы приезжали смотреть, не верили, что такое возможно. Были изданы каталоги живописи 1920 – 1930-х годов. Начиналось большое движение по созданию новой, более объективной, истории искусства.

Удавалось налаживать и международные контакты. Сейчас трудно найти страну, где бы не побывал Русский музей. А первыми стали большие выставки в Риме и Мадриде. Задачей было показать, что русское искусство – важное общеевропейское явление.


– Но все-таки русское искусство, исключая авангард и иконы, все еще недооценено за рубежом? Если говорить упрощенно: французы придумали импрессионизм, мы – авангард. Каждый внес в историю искусства свое – так?

– Долгое время так действительно было. Но многое изменилось и меняется, в частности, по отношению к русскому искусству XVIII и XIX веков. Если говорить об импрессионизме, то Русский музей участвовал и организовывал прекрасные проблемные выставки «Импрессионизм в Европе. Не только Франция» – в Италии, «Импрессионизм. Франция – Америка – Россия» – в Вене, «Русский импрессионизм» – в Испании. Национальная культура рождается на собственной почве, но судьба у нее общечеловеческая. Универсальные гуманитарные ценности существуют, и осознание целостности культурного пространства, пусть противоречивого, с альтернативными позициями, – главнейшая задача искусства. Оно учит жить в мире противоречий, избавляет от линейного мышления, от поиска врагов. В своем непрерывном развитии искусство насыщается самыми разнообразными смыслами, и они, осознанно или нет, включаются в нравственный опыт человечества.

В создании этого пространства есть и практические аспекты: если молодежи из отдаленных регионов будет легче поступить в китайские или корейские вузы, чем в нашу академию, где учился, к примеру, сибиряк Суриков, какими будут последствия? И когда мы курируем замечательные российские музеи, проводим передвижные выставки по всей стране, невзирая на огромные трудности, меняется не только эстетический, но и общественный климат.


– Меняется ведь и постоянная экспозиция музея?

– Конечно, хотя только по особым причинам, она же все-таки постоянная. Прежде всего в связи с отправкой вещей на выставки, но не только. Когда коллеги в результате многолетней исследовательской работы показали и доказали, что Леонид Соломаткин – явление гораздо более крупное, чем до сих пор считалось, то, естественно, это не прошло бесследно. Меняются представления об искусстве, меняется и экспозиция. Когда-то не было зала Федора Васильева, а сейчас есть, и прекрасный. Оказывается, что «малые русские» не такие уж малые. Появляются новые залы – импрессионизма, символизма, неоклассицизма. Что уж говорить о Филонове, Малевиче, Петрове-Водкине, Дейнеке – их мы показываем совершенно по-другому, как они того и заслуживают. Композиция музея становится более сложным, многомерным организмом. Все как в жизни, только лучше. В какой-то степени музей старается оправдать каждую честно прожитую творческую жизнь.


– Вы преподаете в Академии художеств, кто туда приходит учиться?

– Каждый год обнаруживаются несколько очень талантливых ребят. Поэтому не буду ворчать, что нынешние менее образованы и художественно чутки, чем были мы, хотя... Да ладно, не будем о грустном.

Дело в том, что если живописи приходят учиться в основном те, кто не может без нее жить, кто хочет «красить» до потери сознания, то у нас, искусствоведов, к сожалению, не совсем так. Идут те, кто просто «любит искусство» – так они говорят. Правда, любят своеобразно, в музеи практически не ходят, книг не читают, а ведь это профессия очень трудная, можно сказать, элитарная.


– Поясните, почему элитарная?

– Мы учим познавать то, что познавать необязательно, можно просто любить. Быть врачом, инженером и слушать музыку, смотреть картины.

У меня недавно вышла книга «Единица хранения. Русская живопись – опыт музейного истолкования». Она как раз об этом. О том, что изображение нуждается в слове, так же как слово в изображении, о том, что можно одновременно любить и понимать, чувствовать и анализировать. Это моя попытка соединить себя прошлого и сегодняшнего, чтобы понять, где я нахожусь, что еще можно сделать: спринтер, пробегающий марафонскую дистанцию. Единица хранения – это музейный термин, обозначающий произведение. Но я трактую его шире – как живое существо. Мы храним искусство. Оно хранит нас, подобно пушкинскому талисману.


– Как вы учите студентов? Преподаете историю искусств, даете какой-то инструмент для работы?

– Есть принципиальная сложность – расхождение между тем, чему учат в институте, и тем, что происходит за его стенами. Студенты это прекрасно видят. Не отказываясь от обязательных профессиональных критериев, мы готовим их к реальной жизни, где эти критерии часто деформируются до неузнаваемости рыночными законами и беззаконием. В творческих вузах знания, умения, навыки передаются из рук в руки, они личностно окрашены. Важно, чтобы учитель и ученик совпадали, нашли друг друга, как Генрих Нейгауз и Рихтер.

Студент говорит мне: «Не знаю, что делать с рисунком. Один педагог подошел: надо ярче, пройдись по контурам, энергичнее. Другой – что это ты размахался, тоньше надо, деликатней». «Они одно и то же говорят: у тебя плохая работа, а улучшить ее можно по-разному». Это индивидуально.


– Когда-то вы написали книгу «Художника друг и советник» о проблемах критики. Как вы сегодня видите эти проблемы?

– Примерно так, как и раньше. Противно, когда сразу видишь, что статья проплачена, сплошной пиар. Но ничуть не лучше критика разгромная, тоже, как правило, заказная. «Глупость осуждения не так заметна, как глупость похвалы», – пушкинские слова. Точно выбрать и оценить отдельную вещь в контексте невообразимого многообразия форм и текстов – несравнимо труднее, чем просто обругать. Люди профессионально слабые склонны к осуждению. Сделаешь большую выставку, пишут: «Русский музей вывалил из своих пыльных запасников все что мог». Покажешь избранное: «Музей забыл о богатстве отечественной культуры...» – скучно.

Критерии оценки заложены в самом произведении. В нем таится та идеальность, о которой мечтал художник. Соотнося авторские намерения с тем, что свершилось, мы получаем необходимые основания для серьезного критического суждения.


– Недавно в Русском музее открылась выставка новых поступлений. Там есть крупные имена?

– Безусловно: работы Репина, Фалька, Шишкина, Серебряковой, Самохвалова, Коржева (это только по моему периоду). Присутствуют и имена пока не столь известные. Это наш отчет. В музей поступают работы, их надо показывать. Не просто из не связанных между собой холстов сделать выразительный ансамбль.


– На музейной работе кризис сказывается?

– Сказывается, но не на качестве научно-хранительской, экспозиционной и просветительской деятельности – она на высоте. Затрудняется реализация больших многоплановых проектов, устремленных в будущее. Далеко не всегда удается показать тех художников, каких бы хотелось. Такова жизнь. Но ни за какие деньги мы не можем снижать творческую планку. Профессиональное достоинство в природе музея. Это единственное место, где искусство живет по своим законам, где могут наконец договориться Стасов и Бенуа, Пластов и Кандинский, прошлое и настоящее. Музей дает надежду.

Подготовила Людмила ЛЕУССКАЯ



Эту и другие статьи вы можете обсудить и прокомментировать в нашей группе ВКонтакте

Эту и другие статьи вы можете обсудить и прокомментировать в наших группах ВКонтакте и Facebook