Главная городская газета

Гость редакции — Анатолий Равикович

Каждый день
свежий pdf-номер газеты
в Вашей почте

Бесплатно
Свежие материалы Гость редакции

Выпускник ЛНМО: меняет мир только математика

Его изыскания опубликованы на двух языках, его проект получил Grand Award, его интересу к науке уже десять лет. Он - специальный гость редакции, выпускник 564-й школы Александр Сердюков. Читать полностью

Юсиф Эйвазов: о любви, поклонниках и об оперном Олимпе

Сегодня Анна Нетребко и Юсиф Эйвазов единственный раз выступят на фестивале «Звезды белых ночей» в опере «Макбет» Верди. Читать полностью

Известный офтальмолог Петербурга: отслоение сетчатки лечится

О новейших технологиях в офтальмологии, о том, что полезно и что вредно для глаз, рассказывает читателям сегодняшний гость редакции доктор медицинских наук, профессор, директор Санкт-Петербургского филиала НМИЦ «МНТК «Микрохирургия глаза» имени академика Святослава Федорова» Эрнест БОЙКО. Читать полностью

Что откроешь в море документов. К юбилею государственной архивной службы России

Сегодня ведомство отмечает свое столетие. У нас в гостях - директор Российского государственного архива Военно-морского флота Валентин Смирнов. Читать полностью

В поисках затерянного Петербурга

Наш собеседник много лет занимался раскопками на Охтинском мысу, на котором располагался своего рода «праПетербург». Читать полностью

Песни вечной мерзлоты. Что ждет российскую Арктику?

Усилиями чиновников Cеверной столицы Петербург примерил на себя и корону главного города Арктики. Авансов выдано много, но до сих пор неясно, как именно Россия должна осваивать «севера» - строя в Заполярье города на века или довольствуясь вахтовыми поселками? Читать полностью
Гость редакции —  Анатолий Равикович | ФОТО Сергея Грицкова

ФОТО Сергея Грицкова

Психиатры даже не улыбнулись...

Первое апреля, как анонсировал один из развлекательных ТВ-каналов, «самый грустный день в году». В этом рекламном призыве есть своя правда. Иногда мы смеемся, чтобы не заплакать; иногда — чтобы не отличаться от других; иногда — оттого что кто-то другой попал в дурацкое положение.

Редкие храбрецы решаются выставить себя на посмешище. Нахмуренный лоб свидетельствует, по мнению некоторых, об уме. А смех без причины — признак, как известно, дурачины. Так что веселого, в общем, мало.

О коварной природе юмора, о «национальных особенностях» смеха, о языковых барьерах и о клоунских пинках под зад, перевода не требующих, мы поговорили с известным петербургским актером Анатолием РАВИКОВИЧЕМ.


— Когда человек начинает общаться на другом языке, первое, что он теряет, — это чувство юмора. Хотя, казалось бы, юмор — международное понятие. Как вы считаете, Анатолий Юрьевич, юмор связан с языком, на котором говорит человек?

— Конечно, связан. А как же иначе? Если я с трудом понимаю, о чем вообще идет речь, то мне не до юмора. Я, например, языков не знаю и, когда бываю за границей, чувствую себя абсолютным идиотом.

Со мной произошел анекдотичный случай. Я был в круизе, и в один из дней мы прибыли в Ниццу. А в Ницце, как я слышал, есть потрясающий знаменитый рынок морепродуктов. Вот я туда и отправился. Свежайшие выложенные на лед рыбы! Моллюски, креветки... Безумно интересно. Красиво! В общем, я там погулял, подходило время возвращаться на корабль, а я... не совсем понимаю, в какую сторону идти. Думаю: ничего страшного, спрошу. Я подхожу к ближайшему французу. Говорю: пардон, месье, — изящно так грассируя. Красиво получилось. Он смотрит на меня, слушает. Я говорю — опять же с французским «р»: «порт, порт». Француз развернулся и просто ушел вопреки слухам о хваленой французской галантности. Я бросился к следующему, кричу: «Порт!». Никто не понимает. Я начинаю беспокоиться, на улице темнеет.

Наконец вижу: навстречу идет молодая женщина с ребенком лет семи-восьми. Из сумки торчит длинный французский батон, какие-то продукты. Типичная, на первый взгляд, домохозяйка. Я решил, что эта точно пожалеет меня, поможет. Я повторяю текст, а женщина лишь удивленно переглядывается с сыном. Тогда я показал ей длинный этюд — пантомиму, которую учил еще в институте. Этюд под названием «Порт». Я начал издалека, с древних времен, когда галльские суда покоряли моря. Потом я перенесся в наше время, изобразил гудок корабля, волны, ветер.

Ничего, ноль эмоций. Только я заметил, что вокруг начала собираться небольшая толпа. Дело в том, что во Франции популярны театральные труппы, которые показывают уличные представления...

И вдруг маленький мальчик выкрикнул: «Le port!». И я вслед за ним: «Да, Le port! Le port!». Мальчик опять: «Le port!», — и рукой куда-то показывает. В двух метрах висит огромный указатель со стрелкой, на котором большими буквами написано Le port!.

— Есть, говорят, национальные особенности юмора?

— Не думаю. Юмор — это то, что объединяет, и, по-моему, он везде одинаковый. Мне кажется, это не особенности юмора, а особенности жизни. Когда Жванецкий говорил, что в Америке оказался непонятым, то это произошло не потому, что в Америке какое-то особое чувство юмора. Жизнь другая. Институт коммунальных квартир, например, существует только в России. Вполне естественно, что американец или француз не поймет анекдот про соседку, которая чего-то там вам в борщ насыпала. Он будет думать о других вещах: как соседка оказалась на вашей кухне? кто ей дверь открыл?

А обманутый муж — он везде обманутый муж. И над ним всегда смеются. Там, где есть институт брака. Потому что «он — рогатый, а я — нет».

— Действительно, почему люди смеются, когда кому-то другому плохо?

— Это же приятно. Ты идешь, а рядом человек поскользнулся и падает. Забавно. Или, например: человек чего-то пугается, а я за этой ситуацией слежу со стороны. Конечно, я не боюсь, а, наоборот, забавляюсь. Но вообще это теоретический вопрос, а я в этом не специалист.

Однажды мне в руки попалась книжка Лихачева «Смех в Древней Руси». Я думал, что она имеет какое-то отношение к моей профессии, потому решил почитать. И ни слова не понял. Замечательно написал о юморе Бахтин в работе «Творчество Франсуа Рабле и народная культура Средневековья и Ренессанса».

— Может, мы смеемся, чтобы не заплакать?

— Отчасти, хотя есть и другие моменты. Помните знаменитый анекдот Жванецкого про повязку, которая сползла с головы на ногу? В чем тут юмор? В глупости. Такой ситуации просто не может быть, но она тем не менее происходит.

Клоунады построены на том, что один умный, а второй — дурак. Я видел гениальный французский номер. Выходят два парня: один играет на трубе, а второму это занятие не нравится. Он трубача пинает, но тот не реагирует. В течение десяти минут недовольный клоун бьет его изо всех сил по заднице, а трубач все играет и играет. Наконец недовольный клоун, уже изнемогающий, в последний раз замахивается ногой — и падает на пол, бездыханный. Безумно смешно! Почему? Не знаю.

— Бывали случаи, когда играли комедию, а в зале не смеялись?

— Тяжело было, когда приходилось играть людям из комиссии, которая принимала (или не принимала) спектакль. Они рассаживались в пустом зале, поодаль друг от друга. Если играешь драму, то тишину в зрительном зале можно при желании списать на глубокое погружение в спектакль. Но в комедии смех — это часть спектакля, неотъемлемая часть. И вот все эти люди сидели с хмурыми лицами в гробовой тишине. Ни один ни разу не улыбнулся!

— Зрители без чувства юмора – это испытание, наверное.

— Насчет чувства юмора не знаю. Может, оно у них какое-то особое было... Или они просто не могли хихикнуть, потому что были из комиссии, а значит, выше всего, что происходит в театре и на сцене.

Однажды мне довелось играть для медиков, специалистов по психиатрии. Нам позвонили, попросили показать веселые номера. Мы с Алисой Фрейндлих выбрали сцену из «Малыша и Карлсона» — проверенный, что называется, номер. Сцена, когда я заставлял Малыша отдать мне конфеты. Собрался полный зал медиков, некоторые сидят в белых халатах. Начинаем. Первое место, где у нас «запланированный» смех, — в зале гробовая тишина. Играем дальше, опять должно быть очень смешно. Тишина еще страшнее. Мы в ужасе.

Я вглядываюсь в зрителей, а у медиков выражение лиц такое, будто они столкнулись с довольно тяжелым случаем. И вдруг я сам посмотрел на нас глазами этих медиков. Народная артистка, взрослая женщина, скачет в коротеньких штанишках, в паричке и что-то говорит писклявым голосом. И я в рыжем парике, пропеллер сзади прицеплен. Все слова показались дурацкими, надуманными, глупыми! Исчез юмор. Не знаю, может, когда эти медики приходят домой, они расслабляются...

— На телевидении много так называемых юмористических программ. Действительно много. Не меняется ли от этого театральный зритель?

— К счастью, те зрители, которые посещают концерты Петросяна и «Аншлага», в театр не ходят. Не думаю, что концерты могут как-то изменить театральную публику. Просто с помощью этих «юмористических» концертов заявили о себе целые слои населения, о которых мы раньше не знали. Для таких людей раньше не работала зрелищная «промышленность», а сейчас они получили своего производителя. В принципе что в этом плохого? Нравится — пусть смотрят.

Кстати, это касается не только эстрады. Вдруг выяснилось, что пол-России сходит с ума по экстрасенсам. Кто же знал? Я как-то раз попал на сеанс к доктору Богомолову, есть такой доктор. Мой приятель, Илья Олейников, практически заставил меня пойти. Илья утверждал, что после визита к Богомолову он перестал лысеть и у него стали расти волосы. Я, честно говоря, не заметил разницы, но Илья настаивал. И уговорил меня сходить на сеанс.

Это, скажу я, настоящий спектакль! Вначале выключили свет. Заиграла музыка. На сцену вышла женщина, открыла папку и начала говорить: «Анна Сергеевна пишет нам из Таганрога. Дорогой доктор Богомолов! Я была бесконечно больна. Печень моя отказывалась работать». Дальше последовал жуткий рассказ о больной печени. «Вы вылечили меня. Спасибо». Зал восхищенно выдохнул. После прочтения нескольких писем музыка заиграла громче, зажегся свет, и на сцену ворвался человек в черном кителе. Доктор Богомолов! «Те, кто в прошлый раз приходил с язвой желудка, встаньте!», — крикнул он. Вскочили люди. «Лу-учше вам?!» — «Лу-уч-чше-е!», — ответил зал.

Я, конечно, ушел в антракте.

— Есть на эстраде артисты, которые вам интересны?

— Мне нравятся «Новые русские бабки». Я воспринимаю их выступления как капустник, как игру. Они не скрывают, что они мужчины, а просто развлекаются и предлагают повеселить публику. Жаль, что они перешли в театр к Петросяну...

Есть люди талантливые, но которые чуть ли не каждый день мелькают на экране. Таким образом эти ребята оказывают себе плохую услугу. Невозможно постоянно выдавать что-то новое, интересное. Вот Гальцев, например, талантливый человек, но он остановился на тех номерах, которые делал в институте. Тогда они были хороши, а новый репертуар — кривлянья, и ничего больше. Галкин нравится; мне кажется, у него это талант. Но все же редкий артист может выдержать такое частое появление.

— Как думаете, почему у нас в стране сейчас снимают мало комедий?

— Да не почему. Откуда я знаю? Почему в один отрезок времени поэтов множество, а прозы совсем нет? Потом наоборот. Как это объяснить? Видимо, какими-то полосами идет жизнь. Например, было время, когда признанным, востребованным считался так называемый политический театр. Потом стало неинтересно.

Я начинал свою актерскую карьеру во времена, когда очень любили костюмные пьесы, богатые декорации. Потом возник театр «Современник», и все кинулись играть «про жизнь», про обычных людей, со сцены говорили о каких-то мелких, бытовых вещах. Тогда появились Володин, Розов, Вампилов.

И снова поворот: актеры запели, в театрах ставили мюзиклы. А сейчас... Даже не знаю, что сейчас. На мой взгляд, сейчас появился огромный разрыв между интересами серьезной, хорошей публики и театральных критиков. Кажется, что критикам скучно все. Им непременно нужны ребусы, игра с формой, интеллектуальные построения. Вот приходит этот критик в сто восьмидесятый раз смотреть «Гамлета». Если это качественная, но традиционная по форме постановка, ему становится скучно. И критик думает: «Хорошо бы, если бы Полоний жил с Клавдием. А Офелия вместе с Розенкранцем и Гильденстерном по ночам приторговывала наркотиками... Да, такого еще не было». Он не понимает, что в зале, возможно, есть зритель, который пришел на «Гамлета» впервые и ему интересна история.

И получается, что на спектакли традиционной формы (такие, где Клавдий не живет с Полонием) и хорошего качества публика ломится, а критика их не замечает. Конечно, режиссеры хотят быть замеченными, узнанными, а потому гонятся за модой.

Понятно, что театр не может замкнуться на века, он же должен развиваться! Должны появляться люди, которые ищут новый сценический язык. А что такое язык? Это организация пространства, это новый подход, это серьезные, неисследованные пока темы. О чем угодно со сцены можно рассказывать: главное, чтобы талантливо и искренне, а не ради моды.

Может, эта мода на интеллектуальные ребусы пришла с Запада. Ведь там и театр — элитное развлечение, и публика потому более отстраненная, спокойная. «Над вымыслом слезами обольюсь» — это не про них. Говорят, что в Лондоне множество театров, но зальчики при этом на двадцать-тридцать человек. Не театры даже, а студии. А сколько театров в Москве и в Петербурге! Настоящих, с большими залами. Недавно мы в Москве играли «Ужин с дураком». Тысячный зал, дорогие билеты. И полный зал! Хотя мы ведь уже штук триста спектаклей сыграли.

— В каких ролях вы наиболее органично себя чувствуете?

— Мне интересны роли на стыке драмы и комедии. То, что называется трагикомедией. Думаю, это мое поле. Любимые роли — те, когда я играл комическую роль, как роль драматическую, и наоборот. Из таких — «Человек и джентльмен» по пьесе Эдуардо де Филлипо. У меня ощущение, что этот драматург все пьесы писал как будто для меня. Санчо Панса из «Дульсинеи Тобосской». Аздаг из спектакля «Люди и страсти».

— А известный всем Хоботов из «Покровских ворот»? Простите за банальный вопрос, Анатолий Юрьевич, но зрители любят этот фильм.

— Можете не верить, но мне не нравится, как я там играю. Козаков очень подавлял. Не только меня — всех. На площадке была палочная дисциплина. Каждую реплику он заставлял произносить с определенной интонацией. Если получалось не совсем точно, приходилось повторять снова и снова. Фактически Козакову было нужно только мое лицо, а не мое умение, мастерство. Только лицо, и больше ничего. Роль Хоботова очень хотел играть Андрей Миронов, но по внешности не подошел.

Конечно, меня все это обижало, ведь в Театре им. Ленсовета наш художественный руководитель Игорь Петрович Владимиров со мной считался, прислушивался, и я всегда вместе с режиссером был сотворцом роли.

В кино вообще три четверти всего — это лицо. Я встречался с артистами, которые в кино выглядели очень хорошо. Они выходили на сцену, и выяснялось, что, кроме лица, у них ничего нет. Путь артиста из театра в кино плодотворен, но, когда человек приходит из кино в театр, редко бывают удачи.

Подготовила Мария Каменецкая. 


Материал был опубликован в газете «Санкт-Петербургские ведомости» № 56 (3603) от 1.04.2006 года.

Эту и другие статьи вы можете обсудить и прокомментировать в наших группах ВКонтакте и Facebook