Главная городская газета

Гость редакции — Александр Кушнер

Каждый день
свежий pdf-номер газеты
в Вашей почте

Бесплатно
Свежие материалы Гость редакции

Юсиф Эйвазов: о любви, поклонниках и об оперном Олимпе

Сегодня Анна Нетребко и Юсиф Эйвазов единственный раз выступят на фестивале «Звезды белых ночей» в опере «Макбет» Верди. Читать полностью

Известный офтальмолог Петербурга: отслоение сетчатки лечится

О новейших технологиях в офтальмологии, о том, что полезно и что вредно для глаз, рассказывает читателям сегодняшний гость редакции доктор медицинских наук, профессор, директор Санкт-Петербургского филиала НМИЦ «МНТК «Микрохирургия глаза» имени академика Святослава Федорова» Эрнест БОЙКО. Читать полностью

Что откроешь в море документов. К юбилею государственной архивной службы России

Сегодня ведомство отмечает свое столетие. У нас в гостях - директор Российского государственного архива Военно-морского флота Валентин Смирнов. Читать полностью

В поисках затерянного Петербурга

Наш собеседник много лет занимался раскопками на Охтинском мысу, на котором располагался своего рода «праПетербург». Читать полностью

Песни вечной мерзлоты. Что ждет российскую Арктику?

Усилиями чиновников Cеверной столицы Петербург примерил на себя и корону главного города Арктики. Авансов выдано много, но до сих пор неясно, как именно Россия должна осваивать «севера» - строя в Заполярье города на века или довольствуясь вахтовыми поселками? Читать полностью

Юность, красота и дипломатия: Моника София Сорочинова из Словакии о жизни в России и борьбе за панславянский мир

Молодой и яркий дипломат, аспирант СПбГУ из Словакии Моника София Сорочинова в откровенном интервью рассказала нашей газете, почему Россия лучше Европы, как быстро выучить русский язык с помощью музыки и почему она не боится последствий за свою пророссийскую позицию. Беседу вёл Борис Грумбков. Читать полностью
Гость редакции — Александр Кушнер | ФОТО Дмитрия Соколова

ФОТО Дмитрия Соколова

Поэзия — нелегкое искусство

Среди читателей нашей газеты удивительно много людей, интересующихся поэзией и пишущих стихи. Они откликаются рифмованными строчками на праздники, политические события, на смену времен года... Странно: время, казалось бы, не поэтическое, а людей, считающих себя поэтами и мечтающих о публикации, меньше не стало. Чем объяснить этот феномен?

Чтобы ответить на этот вопрос, а также на многие другие, мы пригласили поэта и эссеиста, лауреата Государственной премии РФ в области литературы и искусства Александра Семеновича КУШНЕРА.


— Александр Семенович, как бы вы описали состояние поэзии в России на сегодняшний день? Она востребована читателями?

— Прилив интереса к стихам происходит периодически, это естественно. Так было, например, в пушкинскую эпоху, и в начале XX века, и в 1960-х годах — во время "оттепели". А на смену интересу всегда приходит отток внимания, спад... Пушкин в конце своей жизни с этим столкнулся, Баратынский в 1844 году умер в полнейшей безвестности... То же самое произошло при нас, где-то в конце перестройки.

Но хочу сделать одну поправку. В настоящее время огромное количество людей пишут стихи. Я, честно говоря, думал, что при открывшихся после переформирования государства перспективах (свобода передвижения, возможность заниматься бизнесом, публицистикой и т. д.) поэзии останутся верны только те, кто по-настоящему талантлив. Но не тут-то было! Теперь самодеятельных поэтов, на мой взгляд, даже больше, чем нужно. В каком-то смысле я их понимаю: писать стихи — огромное удовольствие... Но ведь проблема большинства этих авторов в том, что они сами, как правило, поэзии не знают, ничего не читают — только себя. На такое положение жаловался еще Мандельштам в статье "Армия поэтов" в начале 1930-х годов. Он назвал таких людей "прирожденными не-читателями". Между тем написать что-то стоящее, не опираясь на опыт предшественников, совершенно невозможно. Может быть, кому-то кажется, что поэзия-легкое искусство. Что, мол, в этом такого трудного — написать стишок? Плохой действительно написать ничего не стоит, а вот настоящие стихи требуют совсем иного отношения, безусловного таланта и подлинного знания всей предшествовавшей поэзии.

Однако я не хочу занудствовать и брюзжать. Потому что в нашем городе и сейчас живут немало замечательных поэтов: помимо известных, таких как Виктор Соснора, Глеб Горбовский, есть и сравнительно новые яркие авторы. Назову нескольких — это Алексей Пурин, Алексей Машевский, Иван Дуда, Александр Фролов, Вероника Капустина, Александр Танков... Только что вышли очень хорошие книги у Давида Раскина и Василия Русакова. Я мог бы назвать еще ряд имен: Денис Датешидзе, Валерий Трофимов, Анастасия Скорикова... обрываю перечень за недостатком места.

— Почему же они неизвестны широкой публике?

— В значительной степени в этом виновата книготорговля. Сборники стихов, издающиеся в Петербурге, тут же в городе и оседают. И еще хорошо, если их вообще берут книжные магазины. Часто автор раздаривает весь крошечный тираж (100 — 300 экземпляров) своим родственникам, друзьям и знакомым. До Москвы, до провинции наши поэтические книги не доходят.

Мой дебютный сборник, назывался он "Первое впечатление", вышел в 1962 году тиражом 10 тысяч экземпляров. И книжка разошлась полностью! Потому что продавалась по всей стране. Досадно наблюдать, как по сравнению с советскими временами сократились тиражи поэтических сборников, хотя, мне кажется, потребность читать стихи у людей есть и сегодня.

Есть еще одна причина, по которой книга стихов потеряла своего читателя: свобода слова, как ни странно, привела к тому, что в отсутствие редактора и цензора любой графоман получил возможность издать плоды своего "скорбного труда" — и в результате читатель просто-напросто разочаровывается в стихах, не имея возможности разобраться в море книжной продукции и пробиться к настоящим стихам.

— Какой выход вы можете предложить из этой ситуации?

— Первое, что приходит на ум, — организовать консультативный экспертный совет из нескольких талантливых поэтов и критиков, которые бы рекомендовали издателям поэтические рукописи, заслуживающие внимания. Рекомендовали и имели бы возможность доводить свое мнение до читающей публики. Разумеется, и отвечали бы за свою рекомендацию.

— О зарубежных поэтах тоже уже давно мало слышно. Как вы считаете, какое будущее ждет поэзию вообще, и русскую в частности?

— Ахматова как-то сказала, что во Франции на рубеже XIX — XX веков поэзию съела живопись. Импрессионисты создали такое великое искусство, что оно затмило все прочие. Что касается ситуации в европейской поэзии в целом, то у меня есть своя версия происходящего. Может быть, потому, что новая поэзия в Европе насчитывает уже без малого 800 лет (если вести отсчет, например, от Данте), в ней ощущается некоторая изношенность и усталость. Надоел рифмованный стих, регулярные размеры, поэты обратились к верлибру, то есть отказались от "стиховой музыки", стих вплотную подошел к прозе.

Но русская поэзия значительно моложе, ей всего-то 300 лет (начиная с Тредиаковского и Ломоносова). У нас этого ощущения изношенности поэтической ткани еще нет. Регулярный русский стих таит в себе множество неиспользованных возможностей, открывающихся перед каждым новым талантливым поэтом. Сегодня и четырехстопным ямбом можно написать прекрасные стихи — была бы своя интонация и яркая, подлинно поэтическая мысль. Что касается графоманов, то они только компрометируют эти возможности: им не поможет ни верлибр, ни акцентный стих Маяковского, ни заумь, ни отказ от смысла и знаков препинания.

Так что у нас в запасе, я думаю, есть еще лет пятьсот!

Вообще в России поэзия — любимейшее искусство. Да и язык наш податлив как мягкая глина, как будто нарочно создан для стихосложения. Вот во французском ударение всегда падает на последний слог, и ничего с этим не поделаешь, рифма поэтому куда более предсказуема и стерта от частого употребления. А в русском языке ударение в словах может падать и на первый, и на второй, и на третий слог и т. д. Прибавьте падежные окончания или, например, уменьшительные суффиксы, которые так кардинально меняют смысл слова. Нога и ножка (у стола не может быть ноги — только ножка), рука и пишущая ручка, пыль и цветочная пыльца, баба и бабочка, рог и рожок... Лексический запас русского языка благодаря этим возможностям практически удваивается. И еще заметьте, как молодо звучат русские стихи, написанные чуть не двести лет назад! "И каждый гость, как муж толковый, Узнать в гостиную идет, Чему смеялся он в столовой" — это из "Пиров" Баратынского. А вот из Грибоедова: "Чего будить? Сама часы заводишь, На весь квартал симфонию гремишь" — это Фамусов говорит Лизе, и кажется, что эти стихи написаны вчера.

Нет, если мы разлюбим стихи, откажемся от искусства, вот тут нам точно грозит "распад России", крах и катастрофа — и никакое укрепление государственности нас уже не спасет: спустимся по "подвижной лестнице Ламарка" "к кольчецам и усоногим", в животный мир. Фет, замечательный лирик, резко и определенно сказал, что жизнь без стихов похожа на кормление гончих на зловонной псарне.

— Не так давно в журнале "Новый мир" было опубликовано ваше стихотворение под названием "Прощание с веком", в котором вы характеризуете прошедшее столетие, в том числе, как век коммунистов, авангардистов и фашистов. Можете уже как-то определить наступившее столетие?

— У меня в стихах сказано не совсем так, как вам запомнилось. Сейчас приведу строфу из этого стихотворения: "Посмотри на себя, на плохого, Коммуниста, фашиста сплошного, В лучшем случае — авангардист. Разве мама любила такого? Прошлогодний, коричневый лист" — как видите, не обошлось без иронии, а строка "Разве мама любила такого?" — это цитата из стихотворения Ходасевича "Перед зеркалом". И она "переворачивает" стихотворение, обличительный тон переводит в домашний, чуть-чуть смешной.

Дать определение наступившему веку я не рискну, тем более что начало века может вовсе не совпадать с календарной датой. Ведь и XX век начался, возможно, с 1914 года, с первой мировой войны. А может быть, поскольку жизнь так невероятно ускорилась и усложнилась, мы за прошедшие сто лет пережили сразу несколько веков? Мне именно так и кажется — потому что я помню еще Сталина. Возможно, в нашей стране в один XX век улеглось несколько веков: первый кончился в 1956 году, второй — в начале девяностых. Я, во всяком случае, живу с таким ощущением. Это похоже на то, как на фронте один день идет за три. А кроме того, это только кажется, что все страны на земле пребывают в одном времени. На самом деле кто-то живет в XIX веке, а кто-то не вышел еще из средневековья.

— Как вы считаете, мы переживаем не лучшие времена?

— Не люблю жаловаться. Времена всегда трудные — на смену одним неприятностям приходят другие. Нытье в стихах мне всегда было чуждо. Жизнь — драгоценный подарок при всей ее трагичности и печали. Недаром Набоков, один из любимейших моих авторов, назвал свой роман "Дар", имея в виду именно это. Какого Неизвестного, спрашивает он, благодарить за 10 тысяч дней, подаренных мне на этом свете? Вообще мне ближе позиция поэта-реалиста, а не романтика, склонного видеть одни бедствия этого мира и предсказывать только катастрофы. Романтический поэт возвышается над толпой, которую он презирает. "Я хочу, чтоб целый мир был зритель Торжества иль гибели моей!" — восклицает он — и ничего хорошего не ждет ни от людей, ни от жизни. Разумеется, я сейчас утрирую романтическую позицию, она не так наивна и проста. И Байрон, и Лермонтов были замечательными поэтами. Но мне ближе другое поэтическое мировоззрение, то, к которому пришел Пушкин в зрелом возрасте: "Порой опять гармонией упьюсь, Над вымыслом слезами обольюсь, И, может быть, на мой закат печальный Блеснет любовь улыбкою прощальной..."

— Бываете ли вы в возрожденных или вновь открывшихся литературных кафе — в "Бродячей собаке", "Платформе"?

— Я уже вышел из того возраста, когда увлекаются теоретизированием и спорят о поэзии, сидя за столиком с друзьями. Кроме того, никогда не любил богемы: наверное, живи я в десятые годы XX века в Петербурге, я бы не посещал "Бродячую собаку". Не люблю "поэтическую обстановку", разговоры о "высоком". Кстати сказать, Блок не бывал в "Бродячей собаке" — и мне это очень нравится. А просто послушать стихи на поэтическом вечере — почему бы и нет? Мне нравятся вечера в Музее Ахматовой с их строгой "рабочей" обстановкой, без пьянства и артистической претенциозности.

— Поэты из современного петербургского литературного цеха могут зарабатывать себе на жизнь исключительно стихами?

— Нет, конечно. Это могут себе позволить только прозаики, да и то не все, а лишь те, кто создает длинные детективные серии. Каторжный труд, им тоже не позавидуешь.

Жить на литературный гонорар сегодня невозможно. А молодому человеку и не нужно. Чтобы повзрослеть и возмужать, чтобы знать, как эта жизнь устроена, чтобы не исписаться раньше времени, нужно иметь профессию. Одна из самых позорных зависимостей — зависимость от литературного заработка. При такой зависимости невозможно обрести свободу, столь необходимую за письменным столом. Вы скажете: но ведь Пушкин не имел другой профессии? Да, но он жил в другое время и был помещиком. Не хотите же вы, чтобы у вас были крепостные крестьяне и вы жили за их счет? Думаю, что сегодня Пушкин служил бы в каком-нибудь офисе, переводил с французского и т. д. Писал бы стихи "в свободное от работы время" — и, уверяю вас, писал бы много и прекрасно, потому что талантливый человек всегда найдет время для стихов. Как говорил Маяковский о Пастернаке, узнав, что тот пишет поэму: "Вот хорошо. Теперь хоть посидит за столом несколько дней, а стихи что? Двадцать минут — и готово дело!"

Подготовила Алла Шарандина. 


Материал был опубликован в газете «Санкт-Петербургские ведомости» № 218 (3328) от 13.11. 2004 года.

Эту и другие статьи вы можете обсудить и прокомментировать в наших группах ВКонтакте и Facebook