Михаил Пиотровский: Марку Твену приписывают слова: в истории нет законов, есть только рифмы

Недавно у нас прошел Форум объединенных культур. Музеи присутствовали во всех секциях. Тем, связанных с ними, было много: искусственный интеллект, культурное наследие… Музеи многое определяют, имеют значение, играют большую роль.

Я уже не раз говорил, что по поручению главы государства мы разработали и представили национальную программу развития музеев, она уже воплощается в жизнь. Аналогичное поручение было дано Минис­терству культуры. Эту программу тоже обсуждаем.

Мы знаем, что наши музеи — лучшие в мире, понимаем, что им сегодня требуется. Наша программа о наболевшем, о том, что нам надо. У министерства другая задача. Оно должно осуществлять государственную политику и делать так, чтобы музеи хорошо развивались. У министерской программы язык управленческий, у нашей чисто гуманитарный. Мы соединяем вещи, изложенные на разных языках.

Есть и еще один язык — цифра. Это язык машины, она мыслит языком цифры. У искусственного интеллекта свой язык. Мы со всеми взаимодействуем. Надо понять: необходим один язык или можно говорить на всех?

Энциклика Папы Римского «Великолепное человечество» вся посвящена искусственному интеллекту, тому, что он ведет к единообразию, а в результате — к примитивизации человека. Там есть два библейских примера. Один — Вавилонская башня. Чтобы подняться на небо, ее строили полные гордыни люди, говорившие на одном языке. Бог разгневался, создал много языков, смешал их и рассеял по земле. Стройка остановилась. Языков должно быть много. Другой пример — строительство стены в Иерусалиме. Одновременно на множестве участков каждый род строил свою часть стены.

Примеры показывают, что разнообразие необходимо. Это важно и при использовании искусственного интеллекта и цифры.

Мы столкнулись с тем, что первыми применили искусственный интеллект бюрократы. Начинается процесс упрощения. К примеру, объяснить человеку, почему что‑то нельзя сделать в обозначенный срок, можно. Машине никогда не объяснишь.

На своем языке мы говорим, что такое музей, как определять его эффективность. Понятно, что это не доход и не количество посетителей. Мы определили для себя две важные вещи: зарплата и число бесплатных посещений. Зарплату люди получают за свой труд. Музейный труд высококвалифицированный. Человек, работающий в музее, должен очень много знать. Эта работа дорого стоит.

Второй показатель эффективности — количество бесплатных посещений. Что такое бесплатные посещения? В музеях много льгот для посетителей, их становится все больше. За льготы кто‑то должен заплатить. Система теоретически существует, на практике ее нет. Мы это обсуждаем. Юристы и экономисты говорят: упущенная выгода. Я такие слова не употребляю. Это музейный героизм. Треть посетителей приходят в музеи России бесплатно. Музеи это делают за свой счет. Должна быть компенсация льгот или госзаказ, потому что музеи делают важное, благородное дело.

Другая проблема: знаменитые законы, по которым проводятся всякие тендеры. У музеев есть уникальные проекты, для которых должно быть особое решение. В Эрмитаже мы знаем, чем тендеры завершаются. Одного за другим подрядчиков сажают в тюрьму. Это люди, которые умеют выигрывать тендеры, но не умеют строить. Поэтому у нас Биржа стоит, в очередной раз меняется подрядчик, предыдущий под судом.

Общая сегодня проблема — безопасность. Все говорят о защите от воров, вандалов, беспилотников… В музеях эта схема отработана, мы представляем, как в комплексе должна осуществляться их безопасность.

Одна из важнейших наших проблем — реставрация. Для музеев она превратилась почти в трагедию. Много экспонатов, причем современных, может исчезнуть. Как это решить? Построить много реставрационных центров невозможно, и реставраторов столько нет. Мы придумали развивать реставраторские школы в стране. Они работают в Крыму, на Дальнем Востоке, на Урале. Туда приезжают представители крупных реставрационных центров из разных мест. Начинает работу школа реставраторов Союза музеев России на Северо-Западе. Финансирование найдено. Там десантами будут высаживаться специалис­ты и учащиеся, проводиться мастер-классы.

Мы живем в мире, полном конфликтов. Культура часто оказывается в их эпицентре. Это касается и реставрации. У нас был «круглый стол», этому посвященный. Конфликт возникает, допустим, когда надо решить, что реставрировать, что не трогать. Известно, что наши пригороды восстановлены вопреки современным принципам реставрации, по которым разрушенное не восстанавливают. Мы знаем, что иногда это надо делать.

Еще вопрос: кто имеет право реставрировать? Может ли христианское здание реставрировать мусульманин или русское здание — поляк? Раньше все было понятно. Теперь есть о чем размышлять и говорить.

Существуют рецепты, которые неожиданно всплывают из истории. Марку Твену приписывают слова: в истории нет законов, есть только рифмы.

Эти рифмы с нами повсюду.

Одна из них — блокада. Мы говорили о блокаде в войну. Санкции сегодня — тоже блокада. Надо знать, как реагировать. Эрмитаж всегда рассказывал о блокаде. Там есть рецепты, главный — работа. Но, казалось бы, зачем в блокадном городе праздники Навои, Низами, исполнение Седьмой симфонии Шостаковича? Делали потому, что надо.

Недавно исполнилось 450 лет со дня смерти Тициана. Эрмитаж торжественно, как никто в мире, отметил дату: реставрация картины «Святой Себастьян», фильм, снятый в Венеции, вечер памяти.

Надо слушать рифмы истории.

Есть рифма интересная для меня, как для арабиста. Газеты пишут: хуситы в Йемене захватили Моху, захватят Баб-эль-Мандебский пролив, через который проходит ключевой морской путь из Азии в Европу. Все в панике.

В VI веке н. э. в Йемене к влас­ти пришел человек, который изгнал христиан, устроил резню на севере, где сейчас Саудовская Аравия, куда стреляют хуситы. Экзотичный правитель принял иудаизм, изгнал эфиопов-христиан, прервал все традиционные связи Средиземноморья с Индийским океаном, взял Моху, мог перекрыть Баб-эль-Мандебский пролив. Все, как сейчас. В ответ на это образовалась коалиция — Византия и Эфиопия. Как теперь Саудовская Аравия и США. В сирийских текстах говорится, что христиане, чтобы приструнить йеменцев, уговаривали вступиться за них византийцев и эфиопов, как теперь уговаривают Трампа.

Позже йеменские правители пошли в поход на Мекку — история, отраженная в Коране. Сейчас говорят, ракеты упали возле Мекки.

В Коране на йеменцев, идущих на Мекку, налетели стаи птиц. Йеменское войско вымерло. Иногда это трактуют, как птицы принесли птичий грипп. Сегодня невольно вспоминаются дроны. (Кстати, в Иране некоторые ракеты обозначены термином, который в Коране употреблен для этих странных птиц.) Эфиопы высадились на побережье, чтобы занять порты. Царь Йемена Зу Нуваса утопился вместе с конем.

Исторические рифмы бывают созвучными современным событиям. В истории все уже было.

Интересны рифмы, связанные с нашей реставрацией.

Один за другим из нее выходят шедевры великих художников. Мы их реставрируем, заставляя людей снова к ним присматриваться.

Знаменитое «Жертвоприношение Авраама» — это повод поговорить о молодом Рембрандте и о том, что сюжет картины — эмоциональная основа трех религий: ислама, ­иудаизма и христианства. Сюжет картины понятен всем.

В Эрмитаже есть картины, которые художники создавали в конце жизни, в «11‑й час». «Святой Себастьян» написан Тицианом незадолго до смерти. «Блудный сын» великого Рембрандта — одна из последних его картин. Он вкладывал в эту вещь особую эмоцию, мы это видим. Еще одна картина, написанная в конце жизни, — «Вакх» Рубенса. Скоро она выйдет из реставрации. Таких картин у Рубенса больше нет, он писал ее один, остальные создавались с учениками. Он не давал «Вакха» гравировать. Это было написано для себя. Сейчас мы разгадываем, почему у Рубенса Вакх такой старый, обрюзгший. Известно, что бог виноделия, веселья должен быть молодым и красивым.

В искусстве тоже можно видеть рифмы истории. Классические художники цитировали искусство эпохи Возрождения. «Святой Себастьян» — вещь хрестоматийная. Голова Себастьяна списана со знаменитой античной скульптуры «Лаокоон и его сыновья», торс со статуи Аполлона Бельведерского. А результат другой.

В Лувре есть знаменитый, как считалось, античный бюст — «Портрет императора Вителлия». Все его рисовали, Рубенс тоже. У «Вакха» та же голова. Правда, оказалось, что «Порт­рет Вителлия» не древний, не античный, работа не римская, а европейская, создана после Возрождения, и вообще это не Вителлий.

Цитаты искусства эпохи Возрождения в европейской живописи можно называть плагиатом, можно рифмами. В Эрмитаже целый зал реплик на темы античного искусства. У нас есть зал Леонардесок. Ученики Леонардо использовали его изоб­ретения. Он придумал улыбку, они все ее рисовали. Он придумал жест руки ­«Иоанна Крестителя», в картинах учеников этот жест повторяется. Придумки тиражировались. Многое обнаруживается неожиданно.

Если рифмы видеть, лучше понимаешь, что происходит в искусстве. Есть вещи общеизвестные и известные не очень. Малевич придумал «Черный квадрат». Скопировать нельзя, его цитируют. Разнообразие, из которого состоит мир.

Из рифм прошлого строится многое, также и будущее. В нашей музейной жизни много новых проблем. С цифрой справились, теперь на очереди искусственный интеллект. Попробуем заставить его оценить нашу национальную программу развития музеев. Для сравнения выберем трех представителей искусственного интеллекта — китайский, российский и западный.

Читайте также:

Михаил Пиотровский: Археология учит мудрости

В минувшие выходные завершил работу XII Санкт-Петербургский международный форум объединенных культур

Материал опубликован в газете «Санкт-Петербургские ведомости» № 181 (8246) от 30.09.2026 под заголовком «Слышать рифмы истории».