Главная городская газета

«Пыль – это все, что во мне есть...»

  • 18.01.2015
  • Василий Владимирский
  • Рубрика Культура
Каждый день
свежий pdf-номер газеты
в Вашей почте

Бесплатно
Свежие материалы Культура

Главные лица моды Петербурга представят «Ассоциации» в Царском Селе

Ежегодный проект проводит своей десятый сезон в пригороде Петербурга. Кто станет его участником? Читать полностью

Запах «Счастья» в Летнем саду

Как связаны «Пирамида», «Коронный», «Прекрасное ожерелье» и картины из овощей - в нашем специальном материале. Читать полностью

Выставка буддийского искусства открылась в Петербурге

Вниманию посетителей готовы представить порядка ста уникальных произведений IX - XVIII веков. Читать полностью

Фестиваль «Михайловское» прошел в Пушкинских Горах

Студенты Пушкинского театрального центра представили пушкиноогорцам свои премьерные спектакли. Читать полностью

«Петербург» в Театре на Васильевском

С драматургом Юлией Тупикиной - автором популярной пьесы - встретился автор «СПб ведомостей». Читать полностью

Первая балетная школа России отпраздновала юбилей

В течение трех дней на сцене Мариинского театра сдавали экзамен выпускники Академии русского балета имени А. Я. Вагановой.
Читать полностью
«Пыль – это все, что во мне есть...» | ФОТО Shai Halud/shutterstock.com

ФОТО Shai Halud/shutterstock.com

В последние три-четыре года имя Андрея Иванова звучит едва ли не громче, и уж точно чаще, чем его пермского однофамильца Алексея. По крайней мере со страниц журналов-«толстяков» и в литературных разделах «качественной прессы». Информационных поводов хватает: выход четырех новых романов, попавших в шорт-листы «Русской премии» и «Русского Букера», премия «Новая словесность» (она же НОС) за «Харбинских мотыльков»... Однако активно издавать книги Андрея Иванова в России начали лишь в самом конце 2014 года – до этого он публиковался в основном в периодике и крошечными тиражами в родном Таллине.

Генеральная тема прозы Андрея Иванова – эмиграция. В романах, собранных под этой обложкой, – эмиграция вынужденная. Русские белоэмигранты в Ревеле 1920 – 1930-х из «Харбинских мотыльков» и «неграждане» в Таллине нулевых из «Горсти праха» почти не отличаются друг от друга: те же разговоры, те же темы, те же типажи, те же интонации... И та же отчетливая атмосфера безнадежности, беспросветности, бессмысленности быта и бытия, онтологического тупика, из которого не предусмотрено выхода. По совести говоря, это тяжелое, страшное, давящее чтение – притом что каждая фраза здесь и впрямь отшлифована до алмазного блеска.

Собственно, оба романа бессюжетны, как сама жизнь: меняются господствующие настроения в обществе, меняются увлечения, политические пристрастия и модные тренды, но эта река обтекает главных героев, почти не меняя их мировоззрения и самооценки. Персонажи Иванова, у которых временами «кончается желание не только читать, но и двигаться», живут по инерции, тяжело, запинаясь, словно катят неподъемный сизифов камень. Неплохие, в общем, люди – и даже квартирный вопрос их не до конца испортил. Но вот со смыслом и целью вышла промашка.

«Зачем я нужен? Спрягаю глаголы. Ради чего живу? Идет дождь, смотрю на дождь; идет снег, смотрю на снег. Ветер срывает лепестки – смотрю им вслед. Если жизнь воспринимать не как историю, но единовременное существование всего живого, то получается что-то вроде пыли в луче света», – рассуждает фотограф и художник Борис Ребров в «Харбинских мотыльках». Ему вторит лирический герой «Горсти праха»: «Пыль – это все, что во мне есть; пыль – это все, чем я могу заполнить дивные пустоты во времени, сказочные бреши в неплотно пригнанных досках нашей плохо оструганной реальности».

И если Ребров по крайней мере глядит на мир без гнева и пристрастия, то наш современник в своем внутреннем монологе буквально через слово поминает «гадливость», «отвращение», «омерзение»: его безмерно раздражает и город, и люди, и он сам. Что же до автора, то его, похоже, выводят из равновесия прежде всего те персонажи, что вместо буддистского «проживания жизни день за днем» нашли, выдумали для себя некий высший смысл, великую цель, требующую полного самоотречения. При ближайшем рассмотрении все они оказываются или аферистами, или карьеристами, или в лучшем случае отчаявшимися безумцами. А еще из них получаются образцово-показательные русские фашисты, как в Прибалтике 1930-х. Никто не верит блаженной ревельской Кассандре, единственной, кто ясно видит будущее и предрекает большинству героев смерть в 1940 году, зато многие с болезненным интересом прислушиваются к горячечному бреду адептов мирового заговора и сторонников «теории крови».

«Андрей Иванов – утонченный стилист, виртуозно соединяющий традиции Набокова, Газданова, Поплавского и Селина», – пишет о «Харбинских мотыльках» петербургский литературовед Андрей Аствацатуров. Ключевое слово здесь – «соединяющий». Тексты Иванова подчеркнуто неоднородны: то рассыпаются дробью предложений-коротышек из двух-трех слов, то сгущаются в плотные тяжеловесные конструкции. Образцы эпистолярного жанра перемежаются публицистическими фрагментами и дневниковыми записями, хоровод рельефно вылепленных образов и чеканных афоризмов затягивает в темную холодную глубину. Жуткий, дьявольский контраст между яркой, почти праздничной формой и депрессивным содержанием. Сделано страшно, беспощадно, выразительно.

Андрей Иванов. Харбинские мотыльки:
Роман. – М.: АСТ.Редакция Елены Шубиной, 2014. – 576 с.

Эту и другие статьи вы можете обсудить и прокомментировать в наших группах ВКонтакте и Facebook