Подарить ощущение чуда. Интервью с руководителем Московского драматического театра «Модерн» Юрием Грымовым

Московский драматический театр «Модерн» под руководством заслуженного артиста России Юрия Грымова впервые побывал с большими гастролями в Санкт-Петербург. В Театре им. В. Ф. Комиссаржевской с 13 по 19 мая были показаны пять самых масштабных постановок «Модерна», неоднократно отмеченных театральными критиками и зрителями.

ФОТО предоставлено пресс-службой театра «Модерн»

– Театр «Модерн» – какой он? Чем он отличается от других театров?

– Театр «Модерн» — это авторский театр с широким репертуаром. 90% наших пьес не идут больше ни в одном театре мира. И не потому, что я специально стремился к оригинальности. Я очень интуитивно выбираю материал, ведь у меня огромная библиотека. Всегда говорю: если книга стоит на моей полке, значит она уже существует внутри меня, ее можно ставить. В репертуаре «Модерна» есть спектакли по всемирно известным произведениям, мировым бестселлерам, русской и зарубежной классике.

Помимо репертуара и узнаваемой авторской эстетики, «Модерн» отличается стабильным ростом основных финансово-экономических показателей. У «Модерна» есть свой зритель: вдумчивый, внимательный, глубокий, который не пропускает ни одной премьеры. Я лично знаю тех, кто смотрел некоторые наши спектакли по двадцать раз и больше.

При всем при этом «Модерн» схож с теми театрами, которые по-настоящему чтят традиции русской драматической школы. Я очень не люблю, когда театр превращается в музей. Да, прошлое важно, но любой театр современен, он существует здесь и сейчас. Театр — это всегда обновление. Как говорил Эфрос, театр должен переоснащаться, как армия. Идеи, люди, энергия — все должно находиться в движении.

Театр «Модерн» — это дом, в котором есть художественный мир Юрия Грымова. Для меня важно все: буфет, капельдинеры, как встречают зрителей, как здороваются администраторы. Все это имеет огромное значение. Театр начинается не с занавеса, а с ощущения, что тебя здесь ждали.

А то, что происходит на сцене, — уже интимная территория, куда зритель может заглянуть, только тогда, когда открывается занавес. Темы, которые нас волнуют, о которых мы говорим в спектаклях, сначала начинают вибрировать во мне, потом я передаю это актерам, а актеры — зрителям. Название «Модерн» досталось театру по наследству. Но оно оказалось точным: театр действительно все время обновляется и находится в поиске новой интонации.

Я очень рад, что за эти годы нам удалось собрать мощную труппу. Сегодня «Модерн» — это сильный репертуарный театр Москвы — живой, работающий на постоянной основе, существующий как единый организм. Мы играем по тридцать два спектакля в месяц, практически всегда с аншлагами. И, поверьте, что это совсем не просто. Театр – ручная кропотливая работа.

– Юрий Вячеславович, больше десяти лет Вы являетесь художественным руководителем театра «Модерн». Однако это были первые большие гастроли театра в Петербурге. Почему Вы не приезжали раньше?

– Театр «Модерн» действительно никогда раньше не выезжал на большие гастроли. И дело тут не в амбициях, а в реальности театральной жизни. Долгое время нам это было невыгодно экономически. Нужно было «строить» театр, ведь это живой организм. Артисты должны выходить на сцену, получать зарплату. Театр должен существовать. Нельзя зайти в булочную и бесплатно взять хлеб.

Прошло почти десять лет, и мы поняли: кажется, созрели. Я искренне благодарен Департаменту культуры, Театру им. В.Ф. Комиссаржевской, именно благодаря этому диалогу наши гастроли стали возможны. Мы привезли в Петербург пять масштабных спектаклей. Надеюсь, практика наших гастролей в этот прекрасный город продолжится.

– Вы привезли в Петербург пять спектаклей: «Война и мир. Русский Пьер», «Скотный двор», «Петр I», «Леонардо», «Иуда». Почему выбор пал именно на них?

– Выбор был интуитивным.  Я вдруг подумал: «В Петербург обязательно нужно привезти «Петра I»! За этим спектаклем естественным образом потянулась вся трилогия: «Леонардо», «Петр I» и «Иуда». У Мережковского цикл называется «Христос и Антихрист», у меня — «Антихрист и Христос». Нам важен именно такой путь: движение от тьмы к свету. «Иуда» — это уже не Мережковский, а современный драматург Александр Шишов, с которым мы много работали. Так трилогия сложилась как единое размышление о человеке, власти, вере, соблазне и цене выбора.

Когда я увидел Театр им. В.Ф. Комиссаржевской — этот зал, стены, атмосферу, — вдруг понял, что сюда идеально впишется наш спектакль «Война и мир». Само пространство уже живет в этой эстетике. А «Скотный двор» — наша громкая премьера, одна из самых обсуждаемых в театральном мире постановок последних лет. Я не мог не привезти ее.

Поэтому выбор получился скорее эмоциональный, чем стратегический. Мы привезли в Петербург то, что действительно хотим показать новому зрителю.

– Очень хочется узнать больше о вашем спектакле «Петр I». О чем он? Не боялись ли Вы его показывать петербуржцам?

– «Петр I» — часть моей трилогии «Антихрист и Христос». Меня в этом спектакле интересует цена преобразований и граница между добром и злом, которая сегодня очень размыта.

Петр — колоссальная личность. Он сделал невероятно много для России: объединил государство и церковь, поставил себя выше патриарха, считал себя человеком, действующим во благо. Но вопрос всегда в том, какой ценой это было сделано.

Я вижу, как сегодня многие люди переходят на сторону Антихриста и даже этого не замечают. Но если человек это понимает, значит, он способен раскаяться и вернуться обратно.

Опасался ли я показывать этот спектакль Петербургу? Нет. Мы не боимся ответственности перед зрителем.

– В спектакле «Война и мир» 423 костюма. Вы все костюмы привезли в Петербург?

– В спектакле «Война и мир» занято более семидесяти артистов, хор имени Свешникова поет вживую четыре часа. Да, специально для спектакля создано 423 костюма. Это огромный театральный организм, машина, где важно абсолютно всё.

Мне захотелось привезти спектакль целиком — не фрагмент, не гастрольную версию, а именно эту большую живую ткань, в которой он существует на нашей сцене в Москве.

– В Вашем театре идут, если я не ошибаюсь, четыре детских спектакля. Почему не думали привезти один из них?

–У нас технически сложные детские постановки. Например, спектакль «Затерянный мир» по замечательному произведению А. Конан Дойла — это огромные сценические конструкции, гигантские динозавры. Их сложно перевозить, можно повредить декорации.

А вдруг динозавры разбегутся по Петербургу? Что мы будем делать?

– Как Вы считаете, отличается ли московский и петербургский зритель?

–Мне все говорили, что петербургский зритель отличается от московского. Но я в это не особо верю. Мы все люди, а человеком нас делают следующие вещи: культура, образование, вера, способность чувствовать другого. Иначе человечество давно бы съело само себя. Это только кажется, что цивилизация — вещь естественная. На самом деле человек очень хрупко устроен.

Тут дело не в географии. Если петербургский зритель действительно более требовательный — прекрасно. Я люблю требовательного зрителя. Театр не должен существовать для равнодушных людей. Другое дело, если человек приходит в театр будучи закрытым заранее, надменным, с желанием не услышать, а оценить. Это уже проблема не театра, а самого человека. Я считаю, в театр нужно приходить с открытым сердцем. С готовностью переживать, сомневаться, плакать. Плакать нужно именно в театре или кино. В жизни же лучше держаться. И если говорить о разнице, то, может быть, петербуржцы действительно немного другие. Не лучше или хуже, а, возможно, чуть более внутренне открытые.

Я люблю Петербург, у меня здесь множество друзей, мне нравится интонация этого города.

– Какой спектакль понравился петербургскому зрителю больше всего?

– На мой взгляд, петербургскому зрителю особенно был интересен «Петр I». Хотя сама эта мысль может показаться смешной. Петр Великий здесь повсюду. Вы выходите на улицу, и город буквально наполнен им: памятники, ботик Петра, архитектура. Петербург им пропитан.

Думаю, очень сильный отклик вызвал и «Скотный двор». Это одна из самых кассовых и обсуждаемых наших постановок. В Москве на этот спектакль практически невозможно попасть, он продается на месяцы вперед. Произведение Оруэлла никто по-настоящему никогда не ставил. Нет больших экранизаций, нет серьезных театральных версий, хотя сама книга продолжает жить и продаваться по всему миру. Зрителя в этом спектакле цепляет не столько сюжет, а то, насколько он болезненно узнаваем.

– Все билеты на спектакли были проданы еще три недели назад. Как вы думаете, с чем связан такой ажиотаж?

– Доверие. Из Петербурга к нам в Москву ездит много зрителей, я это знаю: мне пишут люди, сам вижу эту аудиторию. Сейчас это доверие просто вернулось к нам обратно. Мне кажется, петербургскому зрителю интересно увидеть, как мы думаем, как мы существуем на сцене, как мы умеем публично молчать.

Мы сами не ожидали такой реакции. Продажи были открыты почти за два месяца до гастролей. За три дня были проданы практически все билеты. Для нас это огромная ответственность.

– В Петербурге Вы также провели лекцию. О чем она была?

– Это моя авторская лекция об эпохе Возрождения. В «Модерне» я читаю цикл лекций – о кино, рекламе, Японии и Возрождении.

Это мое личное проживание и понимание эпохи, этих пятисот лет. Попытка прочувствовать эпоху изнутри, через людей, через искусство, через внутреннюю энергию времени. Что-то между моноспектаклем, стендапом и очень личным разговором со зрителем. Мне важно передать не набор фактов, а вибрацию того периода.

– Почему Вы решили рассказать об эпохе Возрождения? Чем она Вас так привлекает?

– Возрождение — это не только Леонардо да Винчи и великие картины. Это время, когда человек вдруг начал заново открывать самого себя. Считаю, что особенно интересно зрителям будет услышать лекцию, посетив наш спектакль «Леонардо». Тогда возникает почти объемное ощущение эпохи: своеобразное 4D-пространство, когда театр продолжается уже в разговоре.

Для России тема Возрождения очень особенная. У нас, по сути, никогда не было собственной полноценной эпохи Возрождения. Возможно, какие-то ее отблески были в Пушкине, в Серебряном веке. Но это очень короткие вспышки, как полет кометы. Мне интересно поговорить о том, почему так произошло, что вообще делает эпоху эпохой.

– Над каким материалом Вы бы хотели поработать, но пока не представился случай?

– Я считаю, что театр — это живая материя, а не производственный график. Сегодня ты абсолютно уверен, что будешь ставить один материал, а завтра жизнь, время и внутреннее состояние разворачивают тебя совсем в другую сторону. У меня так происходило уже не раз. Сегодня очевидно, что пыль, поднявшаяся до небес, все равно остается пылью. Очень многое кажется громким, значительным, судьбоносным, а потом исчезает без следа.

Я вижу, как меняется зритель. К сожалению, не всегда в лучшую сторону. Именно поэтому я так берегу своего зрителя. Поэтому провожу лекции, разговариваю с людьми, стараюсь создавать театр не как площадку для развлечения, а как пространство общения и размышления.

Меня сегодня волнует сохранение самого разнообразия в театре. Очень хочется, чтобы театр оставался территорией авторского высказывания, живого поиска, риска. Если все начнет двигаться по одним и тем же правилам, нас ждет та же участь, что и кинематограф, где исчезло ощущение личности автора.

– Вы любите устраивать сюрпризы для зрителей. В прошлом году Вы продавали билеты на ваш новый спектакль без названия. Это попытка вызвать интерес у аудитории?

– Театр всегда строится на взаимоотношениях со зрителем. Мне в какой-то момент показалось интересным выпустить спектакль без названия. Это была игра, но игра честная. Если зритель любит театр «Модерн», если доверяет нам, значит, он готов прийти, даже не зная заранее, что именно мы ему покажем.

Многие мои коллеги и друзья тогда смотрели скептически. Казалось, человек не станет покупать билет «в неизвестность». Но произошло ровно обратное. Похожая история была и с «Вишневым садом», нашей недавней премьерой. Мы написали в афише — «Премьера». Без названия. И сразу продали два зала. Никто не звонил в театр с возмущением.

– Как Вы считаете, возможно ли удивлять зрителя в 2026 году? И нужно ли это?

– Театр обязан сохранять способность удивлять. Не в смысле дешевого эффекта или желания любой ценой поразить зрителя. Если зритель может заранее просчитать, что мы будем делать дальше, значит в театре что-то сломалось, ведь он не должен становиться предсказуемым.

При этом я никогда не бегу за оригинальностью ради оригинальности. И, возможно, это прозвучит странно, но я не думаю о зрителе в маркетинговом смысле. Меня интересует другое: чтобы человек пришел к нам в гости, в наш дом.

Театр – это пространство игры. И в этой игре правила иногда должны меняться. Иначе исчезает ощущение тайны, открытия, чуда.

– А существует ли конкуренция между театрами? Или индустрия культуры соперничает с индустрией развлечений, например, с торговыми центрами?

– Я много об этом думал: раньше я занимался кино, телевидением, рекламой, у меня даже был винный бизнес. В театре конкуренции в привычном смысле почти не существует. Да, мы все боремся за внимание одного и того же зрителя. Театральная аудитория, к сожалению, не так велика, как хотелось бы. Люди ходят в театр редко, в среднем один-два раза в год. Но театр устроен иначе, чем рынок.

Мы слишком разные, чтобы по-настоящему конкурировать друг с другом. Более того, мне нужен успех другого театра. Это очень важный момент. Если человек впервые пришел и увидел плохой спектакль, он может решить, что театр вообще ему не нужен. И тогда он уже не придет ни к нам, ни к коллегам. Поэтому успех коллег — это и наш успех тоже. Театр существует как единое культурное пространство.

Есть восточная мудрость, которую я очень люблю: «Если вы увидели на поле бабочку и пытаетесь ее поймать, у вас ничего не получится. Но если вы разобьете красивый сад, бабочки сами начнут к вам прилетать». Театр для меня — это такой сад. Нужно не гоняться за зрителем, а создавать среду, в которую ему захочется возвращаться.

– Должен ли режиссер рисковать?

– Риск — не есть желание эпатировать любой ценой. Это не внешняя оригинальность. Риск —когда ты идешь в материал, который тебя самого пугает или тревожит. Когда ты не до конца понимаешь, получится ли. У меня так было с Чеховым. Я долгое время чувствовал, что не имею права к нему подходить. Чехов — это очень тонкая, страшно глубокая территория. И только когда я почувствовал внутреннюю вибрацию, понял, что, возможно, дорос до этого разговора.

Риск еще и в том, что театр — искусство абсолютно беззащитное. В кино можно что-то перемонтировать, переозвучить, исправить. Театр существует здесь и сейчас. Открывается занавес, и через десять минут уже понятно все: и про режиссера, и про артистов, и про правду происходящего.

И, наверное, самый большой риск сегодня — оставаться собой. Сохранять собственный язык, собственную интонацию, не растворяться в моде, в конъюнктуре, в желании понравиться всем сразу. Потому что как только исчезает автор, исчезает и театр.

– Над какими спектаклями Вы сейчас работаете?

– Сейчас я работаю над спектаклем «17 мгновений весны» по Юлиану Семенову. Это очень сложная и тревожная работа. Меня в этом материале интересует не просто история разведчика и не попытка повторить знаменитый фильм. Наоборот, театр здесь должен пойти по другой дороге. Фильм Лиозновой — великий, с потрясающими актерскими работами. Потому спорить с ним бессмысленно. Но театр — это другая среда, гораздо более живая.

Мне захотелось войти в пространство романа Семенова. Тем более что сам Юлиан Семенов не со всем соглашался в экранизации: там были моменты, которые ушли в сторону от его замысла. Мне важно рассказать не только о подвиге разведчика, и о том, как одна личность способна изменить ход истории.

Ведь Исаев, Штирлиц, по сути, повлиял на исход войны: не произошло объединения Запада против Советского Союза после падения Германии. Это огромная историческая и человеческая тема. Мне интересно существовать именно на этой зыбкой сложной территории, где политика, история и личность сталкиваются друг с другом.

Я понимаю, что зритель все равно будет вспоминать фильм. Это неизбежно. Но меня это не пугает. Театр — не иллюстрация к кино. Он существует здесь и сейчас.

– Что Вы хотели бы привезти в Петербург в следующий раз?

– Если все сложится так, как мы задумали, то в следующий раз я бы очень хотел привезти в Петербург «Ночь в Лиссабоне» по Ремарку. Этот материал очень человеческий, тонкий, про потерянность, любовь и чувство времени, когда мир начинает рушиться у тебя на глазах.

Еще один спектакль, который мне хотелось бы показать, — «Цветы нам не нужны». Это история, связанная с Нюрнбергским процессом и тюрьмой Шпандау, где отбывали заключение люди из ближайшего окружения Гитлера. Меня волнует тема исторической памяти, того, как человек продолжает жить после катастрофы, которую сам же и создал.

И, конечно, мне бы хотелось привезти «Вишневый сад». Это совсем свежая работа, премьера состоялась недавно. Для меня это очень важный спектакль, думаю, Чехов вообще приходит к режиссеру только тогда, когда внутри что-то созревает. Его невозможно просто «поставить» как обязательную классику.

После наших больших гастролей у меня появилось ощущение, что между театром «Модерн» и Петербургом возник очень живой диалог. И мне бы хотелось, чтобы это стало не разовой историей, а имело продолжение. Надеюсь, мы сможем привозить в Петербург по два-три спектакля каждый год. Гастроли — это не просто выезд театра. Это возможность проверить, как спектакль начинает дышать в другом городе, в другой архитектуре, в другой культурной среде.